Посредник полностью

«Доброго дня вам, дорогая Н.! Надеюсь, он будет для вас добрым. Я вижу, как вам непросто, и искренне за вас волнуюсь.

Знаете, я хожу на занятия дискуссионного кружка, и на последней встрече преподаватель рассказал нам о манипуляциях и слабых точках. Это такие уязвимые места в каждом человеке, на которые вольно или невольно могут надавить другие люди. И это бывает очень неприятно. Мне кажется, ваша слабая точка – это чувство долга и мнимой вины. Вам не за что укорять себя. Иначе выходит, что забота о вас была для ваших родителей лишь долгосрочной инвестицией, а не проявлением искренней любви. Странно слышать это. Если они – участливые люди, наверное, стоит донести до них эту мысль. Что ваша благодарность и признательность – и есть самая ценная прибыль, и было бы несправедливо обесценивать эти чувства…»

Через десять минут Софья закончила письмо, заклеила конверт и взялась просматривать остальную почту. На глаза попался очередной опус Непейкова. Она открыла конверт, пробежала глазами строки и вдруг нахмурилась. Перечитала снова. И вместе с письмом направилась в кабинет главного редактора.

Валерий Сергеевич был расслаблен и благодушен:

– А, Софья, проходите. Отличный репортаж, кстати. Вы молодец.

– Благодарю. – Она присела, протягивая Чабанову лист бумаги. – Вы знаете, мне кажется, это сочинение достойно того, чтобы его напечатали.

– Неужели? – Главред выхватил лист, прочитал. – Кхм… кхм… А ведь и вправду недурно. И Трофим Трофимыч как раз статью пишет на ту же тему. Эта ода прекрасно оттенила бы, так сказать… Кто автор?

– Непейков. – Соня опустила голову, чтобы скрыть невольную улыбку.

– Шутите? – Чабанов снял очки и протер линзы, снова перечитал стихотворение. – Неужто научился через пять лет? Проникновенно как написал, с чувством… Уговорили, поставим в номер.

– Спасибо! Я напишу ему ответ.

В общем кабинете к ней подскочил Матвей Волк:

– Соня, хорошие новости! Авиатриса Нечаева успешно приземлилась в Париже. Там она отдохнула, дала интервью и сегодня утром стартовала в Америку с аэродрома Ле-Бурже. Французы провожали ее овациями. Говорят, сам президент Мильеран приехал на летное поле.

– Это так волнующе, Матвей Михайлович. А когда она будет в Америке?

– Должна быть завтра к вечеру. К нашему вечеру. Там-то будет утро. Держим кулаки за успешную посадку в Нью-Йорке!

Соня вновь уселась за свой стол и взяла конверт от письма Непейкова. Он столько раз писал в редакцию. Наверное, будет очень рад узнать, что его наконец опубликуют.

Софья в недоумении уставилась на обратный адрес. Как-то раньше совсем не обращала на него внимания. На конверте значилось: «Ответ прошу направить в канцелярскую лавку в Проточном переулке. Непейкову, до востребования».

Неожиданно. И удивительно, что фамилия графомана тоже начинается на Н. И письма он отправляет через ту же лавку, что и Сонина новая подруга по переписке. Может ли случиться, что эти двое – на деле один человек?

Нет. Невозможно. Соня отогнала эту мысль как совсем невероятную.

Но в лавку, так и быть, сегодня придется отнести два письма.

«Ты знаешь, что там», – твердил себе Митя, но продолжал негромко стучать в дверь Яворского, надеясь, что тот сейчас откроет. Добредет, медленно шаркая, и откроет.

– Эдуард Витальевич!

Тишина.

И собака продолжает плакать.

«Ты знаешь, что случилось. Ты же видел его той ночью, когда примерил кольцо».

Самарин вернулся к двери соседа через несколько минут – с дворником Федором и запасным ключом. Последний пролез в замок, преодолев небольшое сопротивление: за дверью что-то железное стукнулось о пол и звякнуло.

Зашли в квартиру.

– Может, не надо, Дмитрий Александрович? – опасливо спросил Федор.

– Я полицейский, – напомнил ему Митя.

Яворский лежал в постели. Очень спокойный и безмятежный, с закрытыми глазами. Матильда пристроилась рядом, тихо поскуливая. Митя положил пальцы на бледное сухое запястье. Холодное. Повернулся к дворнику и отрицательно покачал головой.

– Ох, Диос Милосердный! Преставился, значит, дедушка. – Федор стянул картуз, засунул под мышку и сложил пальцы пирамидкой.