Он проследил за взглядом Аделаиды Юрьевны. Там у горки влажного после грозы песка лепили куличики три девочки лет четырех в одинаковых серых платьях: одна – со светлыми волосами и две – с темными кудряшками. За ними присматривала барышня лет пятнадцати в таком же невзрачном наряде.
Барышня Аделаиду совсем не интересовала, а за малышней магесса следила очень внимательно. Митя вспомнил молодую даму Варвару Литвинову, ее визит в психиатрическую больницу, дату смерти, обстоятельства гибели… и спросил наугад:
– Которая из них?
– Беленькая, – через длинную паузу ответила мадам. – Вы все же доискались.
– Это было не так сложно. Всего лишь сопоставил кое-какие факты. Вы сообщили девочке, что у нее есть родная тетя?
– Я еще не решила. Когда бабушка оставила мне управление этим приютом, я… готова была растерзать ее за эту злую шутку. На ее счастье, она была уже глубоко под землей. А теперь… я не знаю, что мне делать.
Мадам повернулась к Мите, словно спрашивая совета. Выражение лица под вуалью было неразличимым. Но поза выказывала сомнение, печаль, надежду, растерянность… Аделаида Юрьевна снова играла в свои игры.
– Я вам не советчик, – ответил Митя. – И я тут совсем по другому делу. Сегодня утром в Нескучном саду найдено тело вашего слуги. Помощник японского консула уверяет, что Нобуо покончил с собой. Что это было… сэппуку. Надеюсь, я верно произнес.
И снова она не дрогнула лицом – даже под вуалью. Прямо как господин Накагава. Черт, у японцев, пожалуй, стоит поучиться выдержке.
– Очень жаль это слышать, – тихо произнесла мадам.
– Он оставил записку, в которой признался в убийстве Дарьи Васильевны.
Статуя. Мраморная статуя под покрывалом.
– Я… подозревала, что он как-то причастен, но не могла увериться до конца. Нобуо был очень скрытным человеком.
– И верным слугой, полагаю?
– Очень.
– Настолько верным, что был готов взять на себя чужую вину?
– Простите?
– Я знаю, что это сделал не он. И вы знаете.
– Я не понимаю…
– Ради всего святого, может, хватит уже? Я не знаю, как вы это провернули, как убедили его. Пусть это останется на вашей совести. Честь, семья, долг – такие высокопарные слова. Вы все так держитесь за них, прикрывая патетическими фразами неприглядные поступки. Все – ради семьи. Ради того, чтобы сохранить репутацию. Вы как пауки в банке. Кусаете друг друга, пока не явится внешний враг. Тогда вы готовы на время сплотиться, чтобы изгнать и уничтожить чужака. И снова принимаетесь за старое.
– Ваши слова, Дмитрий Александрович, звучат крайне оскорбительно.
– Правда в большинстве случаев до омерзения неприятна. А порой и вредна. Теперь и я буду вынужден идти по лживой скользкой дорожке.
– В этом тоже я виновата? – Вопрос Аделаида Юрьевна задала безупречно вежливым тоном.
Митя осекся.
Действительно, сваливать на нее последствия собственных глупых ошибок – это уже слишком.
Но как же… тошно от этого всего.
– Тело в морге, – поднялся Митя. – Японский консул готов оказать вам содействие с похоронами. Прощайте.
Он успел сделать лишь пару шагов, когда услышал в спину тихое:
– Когда-нибудь вы поймете, Дмитрий Александрович. Когда у вас будет своя семья. Если она будет.
Озвученная Лазарем Зубатовым мысль о лжи во спасение начинала казаться Мите все более… заманчивой? Нет, ничего манящего и приятного в ней не было. Но следовало признать: ложная версия событий выглядела куда убедительнее.
Выбор между плохим и худшим.
На фоне выдуманной версии правда казалась чередой немыслимых совпадений, которые просто не могли случиться. И виной всему был сам Митя.
Не раздавал бы громких обещаний темным сущностям – допрашивал бы сейчас Веру в арестантской.
Теперь же, когда убийцу (ненастоящего) буквально принесли ему на блюдечке (то есть на бамбуковой циновке), мысль эта грозилась окончательно оформиться в отчет об успешном расследовании убийства старушки Зубатовой.
Праведный гнев внутри всячески против этого решения восставал, а холодный расчет, напротив, убеждал, что оно будет наиболее разумным.
Сообщить ли подчиненным истинную подоплеку событий? Но тогда придется рассказать все – с самого начала. С военных событий в румынском Семиградье, где его чуть не похоронило заживо. С участия тьмы в поимке Визионера. И заканчивая бестолковой ночной попыткой забрать настоящую убийцу из рук Смерти. Или лап? Какие у нее там конечности, если они вообще имеются?
Коллектив в Убойном отделе, конечно, замечательный. Понимающий. Возможно, они даже Мите поверят. Но всегда будут держать в уме, что начальник – потенциальный пациент Алексеевской больницы.
Туда его подчиненные в конце концов и доставят. Дружески, добродушно, с уважением и сочувствием. Передачки будут носить… Книги… Играть с ним в шахматы… Хотя нет. Смирительная рубашка как-то не располагает к настольным играм.
И закончит Самарин как коммерсант Павел Барышкин – благостно улыбаясь и не помня, каким манером его забросило за толстые кирпичные стены с корабельными стеклами в окнах.
