– Верю. Тогда не позволяйте обесценить ваши успехи. Играйте на его поле, но по своим правилам.
– У него с иронией тоже не очень…
– Тогда копируйте его вежливый и жесткий стиль, но не перегибая. Что-то вроде: «Если когда-нибудь мне откроют дверь просто по имени, без фамилии, – я буду знать, что не зря учился».
Сонин внутренний попугай, достав блокнотик и карандаш, строчил не переставая…
– А отдыхал он, стало быть, не один… – заключил Митя, осматривая кухню-столовую, в которой за столом, упав лицом на скрещенные руки, сидел мертвый мужчина.
Издалека его можно было принять за спящего. Прислуга, пришедшая утром, поначалу и приняла. Пока не потормошила нанимателя за плечо. И не огласила весь дом истошным воплем.
– Тарелка одна, стакан тоже, – с сомнением возразил Семен Горбунов. – Бутылка полная почти. Устал, видать, сморило его, вот и окочурился во сне.
– От усталости?
– Ну да. Кухарка говорит, что он часто допоздна задерживался. Инженер. Тяжелая, видать, служба у инженеров.
Служащему Преображенской водоподъемной станции Илье Федоськину было тридцать восемь. И нелегкая инженерная служба ему больше не грозила.
– Странно, что усердный служащий выбрал столь… игривое вино, – заметил Митя. – Шампанское из Нового Света. Я бы сказал, что это дамский напиток.
– Кухарка говорит, он большую премию ждал. Видать, дождался. И отметил на радостях.
– И где та премия?
Карманы мертвеца они уже осторожно обхлопали. Там было пусто. Двигать тело до приезда доктора Шталя не стали. Так что внутренний карман пиджака пока был не исследован.
Самарин аккуратно, за уголок, приоткрыл дверь буфета над раковиной.
– Ага.
– Что там?
– Сверху тарелка мокрая. И наспех сполоснутый стакан. Кстати, стакан инженера тоже помыли – под ним влажное пятно. И снова плеснули туда вина.
– Думаешь, кто-то хотел замыть следы?
– Не исключаю. И сдается мне, этот кто-то – женщина.
Митя внимательно осмотрел пустой стул возле трупа и вдруг потянул с сиденья что-то блестящее, зацепившееся сбоку за трещину.
– Для инженера слишком нарядно, не думаешь? – И сыщик показал Горбунову серебристую пайетку, похожую на рыбью чешую.
Инженера Федоськина погрузили в труповозку через полчаса. На воротничке его рубашки был смазанный след губной помады. Портмоне за пазухой пиджака не нашлось. Зато там обнаружилась визитная карточка увеселительного клуба «Четыре коня». Совсем новая.
– Давно хотел наведаться, – сообщил Митя, пряча находку в карман.
Покойная старушка Зубатова, как оказалось, не только была при жизни завсегдатаем клуба, но и владела в нем солидной долей, которая теперь перешла по наследству отцу Илариону Воронову. Вот уж действительно злая ирония.
Фасад клуба в Брюсовском переулке вызывающе пародировал знаменитый облик Большого театра. Те же монументальные колонны на входе – только расписанные немыслимыми яркими узорами. И та же вздыбленная упряжка лошадей на фронтоне – но без Аполлона и квадриги.
Коней, как и полагается, было четыре – белый, черный, рыжий и непонятной серо-зеленой масти.
Швейцар в ярко-желтой ливрее впустил сыщика внутрь и ушел в поисках администратора. Митя огляделся. Сейчас, в разгар дня, клуб был закрыт для публики. Внутри было пустынно и тихо, лишь где-то вдалеке тонкий женский голос выводил: «Купалинка, купалинка, темная ночка…» В ожидании сыщик начал рассматривать афиши предстоящих шоу.
Афиш было много. С огромными буквами и восклицательными знаками.
На ней были изображены двое мужчин на площадке, напоминающей боксерский ринг. Один – светлый и кудрявый, второй – почти лысый. Противники скрестили пишущие перья наподобие шпаг и смотрели друг на друга с вызовом и азартом.
«Я бы поставил на лысого, – решил Митя. – Комплекция у него помощнее и мускулатура покрепче».
Сыщик задумчиво переместился к следующему плакату: «
На очередной афише была изображена грациозная танцовщица в греческом хитоне. Текст плаката извещал:
А с четвертого плаката на сыщика смотрел… отец Иларион. Смотрел испытующе, будто прожигая взглядом. Лицо священника было нарисовано крупно, анфас и как бы выползало из окружающей его темноты.
