– Вот и славно, – расслабился Митя. – Скорей бы закончили и уехали, а то не по себе как-то. А Мишка где?
– В лаборатории, фотокарточки проявляет.
– Прекрасно. Так, к делам. Семен, танцорку из клуба нашли?
– Отыскали дуреху. Вместе с кошельком инженера Федоськина. Спужалась так, что сама во всем призналась, как на духу.
– Обчистить собиралась?
– Ага. Он в клуб пришел гульнуть, про премию ей рассказал, вон она и решила поживиться.
– Что в вино добавила?
– Снотворное. Ей какой-то добрый человек подсунул – капни, мол, инженеру в стакан, он и уснет. А она, дура, полбутылька вылила. Для верности.
– Глупость человеческая не знает границ, – заметил Вишневский. – И жадность.
– Молодец, Семен. Но теперь бы этого «доброго человека» отыскать.
– Ищем.
– Так, а что по допросу японского слуги мадам Симы?
– «Моя твоя не понимай», – развел руками Горбунов. – А он ведь русский знает, хоть и лопочет так, что не разберешь. «Не сутэряру, не гуряру, отэру сидэру». Видимо, и правда непричастен. По крайней мере, пока улик на него нет. Никто не заметил, чтобы он выходил из «Метрополя» в день, когда в тебя стреляли.
– Что по оружию, из которого в меня пытались попасть?
– Стрела старинная, – пространно сообщил Вишневский.
– Средневековая?
– Тринадцатого-четырнадцатого века. Судя по звездообразному четырехгранному наконечнику, немецкая. А надпись выцарапана недавно. И кстати, от стрелы идет четкий воздушный фон. В отделе магической проверки замерили.
– Не иначе, кто-то прапрадедушкин магический арсенал откопал, – усмехнулся Митя. – Что за архаичная метода вообще? Нет чтоб из револьвера пальнуть. Робин Гуд косоглазый.
– На косоглазого пока доказательств не собрано, – напомнил Семен.
– Ну, нам известны кое-какие личности, мыслящие довольно архаично, – протянул Лев.
– Ты про Магистерий?
Вишневский моргнул.
– Эти скорее погребут меня под ворохом предписаний и циркуляров, чем возьмутся что-то делать руками. Хотя фон, да… В пекло их. Кстати, о пекле. О пожаре в доме Чуприяновых разузнал?
– Выяснил подробности, – ответил Лев. – Следов поджога обнаружено не было. Причиной возгорания явилось неосторожное обращение с огнем. Точнее, с протекшей керосиновой лампой. Огорчительная неприятность. К сожалению, Чуприяновы-старшие оказались отрезаны огнем и погибли. Пожар начался на втором этаже. Прислуга была внизу и спаслась, а огнеборцы смогли вынести из дома лишь обгоревшего Чуприянова-младшего.
– Понятно. Ты, Лев, поищи, пожалуйста, еще одну даму, некую Литвинову Варвару Дмитриевну. Она навещала Чуприянова в больнице. Как я понял, дама не старая, а вполне молодая и привлекательная.
Вишневский кивнул, одновременно строча в блокноте.
Несколько минут спустя Мишка принес в Митин кабинет пачку свежих фотокарточек. Сотрудник Афремов все-таки молодец – умеет пристально смотреть через видоискатель аппарата. Большинство фотографов просто делают оттиск бытия – как есть. А Мишка… Мишка что-то видит, ловит момент, когда человек становится сам собой, снимая привычную маску.
Вот мадам Сима: стоит, опершись ладонью на стену и приложившись лбом к руке. В позе нет наигранности – лишь усталость и безысходность. Спина сгорблена, никакого показного изящества. Где ее Мишка так поймал? Митя буквально ощутил, как Аделаида, услышав звук затвора фотокамеры, выпрямилась, вздернула подбородок и прошла мимо, надменно глядя перед собой…
Петр Хауд. Обычно унылый владелец похоронного дома на Мишкиной фотокарточке получился мечтательным и вдохновленным. Взгляд вдаль, рука подпирает обвисший подбородок, а лицо такое… как будто Петр Алексеевич где-то совсем далеко от повседневных забот. В дивном, красивом мире, где порхают бабочки и цветут магнолии.
Дочка священника Вера. А ведь и вправду красивая. Как Мишка это разглядел? Глаза ясные, глубокие, улыбка такая милая. Наверное, человек должен тебе очень нравиться, чтобы ты сумел увидеть красоту за самой неказистой внешностью. Да и так ли важна эта внешность? Когда любишь кого-то – он кажется самым прекрасным человеком на земле, несмотря на мнимые несовершенства, которые как раз и есть – лучшие достоинства.
Отец Иларион. Священник на фотокарточке выглядел… яростным и раздраженным. Интересно, что его так разозлило? Этого самоуверенного и благоприличного человека? Если раньше Мите казалось, что главный скрытый грех отца Илариона – скорее, гордыня, то по фотокарточке, несомненно, выходило, что гнев.
Лазарь Зубатов. В глазах археолога-некроманта явственно читалась зависть. Не черная, не злая, а такая… немного тоскливая и ноющая. Как будто Зубатов вдруг увидел иную версию себя, которая была счастливее и свободнее. Хотя откуда взяться поводам для зависти? У него же и так все отлично.
Кларе Аркадьевне, которая выглядела на редкость умиротворенной и спокойной, Митя уже не удивился. Значит, так…
