Восхитительное солнце, решившее наградить нас божественным закатом. Значит, в смысле работы день насмарку. Как же мне нравится здесь! Быть одной здесь – это так эгоистично, зато не так печально, как быть одной в Париже, здесь столько пляжей и можно отвести душу и всласть походить по лавочкам – их хозяева просто завораживают. Великолепная жена мясника, которая впервые в жизни отправится в Италию, муж Николь… ну прямо Мопассан какой-то. Муж Николь – тюремный надсмотрщик, у нее есть белка в клетке, и она мастерица готовить рагу из телятины под белым соусом. Так вот, она мне говорит: «Вроде бы у меня недурно получается это блюдо», затягиваясь сигареткой, с глазами, застланными дымом. Совсем неподходящий момент, чтобы признаться ей: я не ем телятину; у Николь и так низкая самооценка, и мне все равно не изменить ее главного блюда. Ее сын-подросток не улыбчив, но не груб. Она сама скручивает сигареты. Как они были счастливы обзавестись потомством, в пять лет их сын – вылитый клоун, у них есть еще двое от прежнего брака Николь, ее новый
Дора играет в водорослях, я посылаю сообщения Энди, документальный фильм Габ был принят на ура, со всеми почестями, а сама она была неотразима, ей кричали браво, я так радовалась и за нее, и за себя. Доминик Бенеар плакал, никто не сравнится с ним по трогательности, по его залитому слезами лицу Габриэль могла видеть, до какой степени он был тронут.
Дорогая Би и ее друзья образовали верную свиту, как мило! Лора Смит была чудо как хороша собой, я обняла божественную Шарлотту Рэмплинг.
Мы с Рэмплинг ушли, поскольку я оставила Дору одну дома, но если бы я знала, что на кинофестивале будет спа, я бы привела Дору с собой и плескалась бы в кипящей ванне два дня! Тем хуже для меня.
Я вернулась от четы Танги, мы провели всю вторую половину дня в покое и тепле, после того как окоченели с Дорой на пляже, где надо было следить за ней, охранять от шавок и лабрадоров, сопровождавших своих хозяев на прогулке вдоль кромки воды. Я высадилась у Ланнилиса и позвонила Рене и Эдуару, они приехали, я последовала за ними в своей машине, у них новый дом, такое же бунгало, как было на пляже Маргерит, вокруг дома все зацементировано так, что ни одна травинка не пробьется. Я вдруг осознала, что они от кого-то узнали о смерти мамы, месье И., которого я попросила сказать им об этом, уехал со своей новой пассией. На устричной ферме у Анни, когда они сказали: «Все думали, что мы знали», было такое выражение лица, что я поняла: они слегка задеты тем, что я не сказала им. Я осталась у них на всю вторую половину дня, заново рассказывая, как умерла мама, затем Рене поведала, как умерла ее мама – той было девяносто четыре года. Самое главное – это как люди вспоминают о моей матери. «Класс!» – так отозвалась о моей матери мадам Танги, сделав характерный жест рукой. Она мне рассказала, что однажды мама отдыхала в их доме на небольшой старой софе и смотрела видеокассету, на которой было заснято, как папа выходит в море на своем корабле, – раньше она этого не видела, – от волнения она пошла в туалетную комнату и побрызгалась освежителем воздуха. «Какая она была кокетка! Она думала, что это лак для волос Эльнет!» Мы так смеялись! И впрямь, мама настолько не была снобом, что могла подушиться освежителем воздуха.
Мадам Танги не желала отпускать меня: «Мы любили всю вашу семью», заставила Эдуара сесть за руль моей машины и довезти меня до главной дороги. Я была немного опечалена из-за набравшегося в машину песка и вообще всего того мусора, который скопился в ней, а Дора так разлаялась, увидев муху, что мадам Танги была вынуждена отступить на метр от машины! Теперь мы дома. Дора уснула; мне кажется, что мама была бы в восторге от того, что Танги сохранили все поздравительные открытки, которые она им присылала на Рождество, они не избавились даже от картонной крышки от коробки с пирожными, на которой было написано: «Мы заходили, но не застали вас дома».
Я набрела на коврик, который кладут в ванную, чтобы не поскользнуться, он валялся в траве под дождем. Мне это напомнило о маме, о том, как она вставала на такой же коврик, чтобы выпрямиться; я сказала Танги, что у мамы всегда были гениальные мысли. Вообще, я горжусь своей мамой, но, увидев этот коврик, загрустила, мои чувства всегда несвоевременные, они никогда не приходят, когда их ждешь. Я не такая храбрая, как мама, я такая жалкая, и все это видят. Но этот коврик вызвал во мне чувство безвозвратной потери. Дети живут своей жизнью, а моя жизнь без нее… говорить, обижаться, смеяться с кем-то… смеяться над кем-то… Она всегда была на конце провода, может быть, так же и я однажды буду для своих дочерей на конце провода.
Думаю, Керри одержит победу, что-то такое витает в воздухе…
Я ошиблась!
