Постчеловек: глоссарий полностью

«Оставьте эту Европу, в которой постоянно твердят о Человеке, но убивают людей повсюду, где могут их найти». Эти знаменитые слова с последних страниц книги Франца Фанона «Весь мир голодных и рабов» (Fanon, 2001: 251) читаются на фоне этих событий с неприятным, жутковатым ощущением. Мы сталкиваемся с массами людей, лишившихся имущества, глубоко разнородных по своему составу, направляющихся в Европу и в то же время требующих от нее ответа за ее колониальное прошлое, участие в войнах на ее границах и массовое уничтожение человека, структурно связанное с повседневным функционированием ее границы и миграционного режима. Движения миграционных потоков, борьба, которую они ведут, и трудности, с которыми они сталкиваются, имеют глубоко политическую природу. Ведь они бросают вызов внутренним пределам, границам и иерархиям, с помощью которых выстроена структура европейского пространства, и в то же самое время они указывают на необходимость реорганизации отношений Европы с ее многочисленными «внешними частями». Существует девиз, в прошедшие годы часто звучавший на Лампедузе, а потом, летом 2015 г., и по всей Европе: «Все мы люди». Этот лозунг имеет долгую историю в антиколониальной и антирасистской борьбе; например, он использовался в движениях за права афроамериканцев в США. Если мы противопоставим его тому, что мы вслед за Фаноном называем массовым уничтожением человека пограничными и миграционными режимами, мы начнем понимать, сколь высоки и радикальны ставки, связывающие напряженность вокруг мобильности в нашем глобальном настоящем с мутациями человеческого.

Эти конфликты и мутации, безусловно, не имеют простых решений. Они подчинены радикальным сдвигам времени и пространства, а также переменчивым связям геологического с политическим. То, что притязание быть человеком звучит как призыв среди самых уязвимых из перемещенных, кое-что говорит нам о критических идиомах, ставящих под вопрос различие между человеческим и нечеловеческим. Что бы эти идиомы ни превозносили – высокотехнологичное протезирование, исследование последствий идеи человеческой исключительности для окружающей среды или утверждения о независимости объектов от человеческой мысли и восприятия, – они должны по крайней мере признать горький привкус этой слишком человеческой политики. Нам срочно необходимо пересмотреть наше представление о границах, как с эпистемологической, так и с географической точек зрения, а также о той роли, которую они играют в жестоких и дискриминационных высылках и практиках дифференцированной инклюзии. Лампедуза – символ этой ответственности.

См. также:Лагерь; Анонимность; Изгнания; Вне-человеческое.

Леса играют особую роль в истории западной мысли, выступая как территория – материальная и воображаемая; конкретная, символическая и метафизическая – она лежит за границами общественного договора, гражданского пространства и царства разума. Леса маркируют порог – как экологический, так и политико-юридический, равно как эпистемологический и онтологический, – определяющий границы цивилизации; леса одновременно понимаются как ее изначальное условие, но также как ее антитезис и отрицание. В западном воображении пространство, социальное по определению – включающее культуру, политику, право и историю, – это город, а город находится по отношению к лесу в фундаментальной оппозиции[69].

Миф об основании Рима гласит, что город был возведен на участке, расчищенном посреди густого леса. Выжигание и вырубка деревьев – вот первые и решающие записи в истории ландшафта, инаугурационный акт постройки человеческих институций. На окраинах города и его сельских владений неприрученный лес означал границы res publica, устанавливающие пределы римской юрисдикции, за которыми лежала res nullius, или terra nullius, «ничейная земля», «никому не принадлежащая». На границах империи, там, где леса уходили за горизонт, находились безгосударственные, беззаконные, неуправляемые территории варварских племен.

Антропогенные, сформированные ландшафты поднятых полей пунктиром покрывают заливную тропическую саванну северной части бассейна Амазонки. Почти невидимые с земли, эти крупные кластеры культивированных участков (ок. 1000 лет до н. э.) были обнаружены с помощью инфракрасной съемки – «фотоархеологии», выполненной в 1980-х годах археологом Стивеном Ростейном