В рамках социального и пространственного порядка средневекового феодализма и христианства в Европе, в рамках сети рассеянных, огражденных стенами городов-анклавов леса воспринимались как нечто «внешнее». Лесные массивы составляли темную, дикую зону за городскими стенами, заселенную разнообразными изгоями и людьми вне закона: беглецами и преследуемыми, сумасшедшими и прокаженными, падшими и зверями. С богословской точки зрения леса представляли собой царство анархии, теней, всего нечеловеческого, они были пространством-фронтиром рядом с упорядоченным социально-религиозным миром города. Новое время, будь то гуманистическая традиция Ренессанса или же его просвещенческая посткартезианская разновидность, продолжало ту же самую линию мысли, но одновременно вводило и радикально новую парадигму. Поскольку человек как вид вышел в западном воображении на главную сцену, а место мифологии и религиозной философии занял разум, теперь, за счет научной объективации природы, леса стали представляться ландшафтом, противоположным всему человеческому и социальному. В XVII и XVIII веках, когда уничтожение лесов на европейском континенте достигло колоссального размаха, их стали рассматривать с утилитарной точки зрения, как природный ресурс, который надо правильно освоить и подчинить посредством человеческого знания и власти. И если геометрический метод городского планирования представлял собой образцовую пространственную манифестацию использования разума – прекрасно организованные города, «построенные на равнине по замыслу одного инженера», как писал Декарт («Рассуждение о методе», часть II), – леса представляли собой пространство случайности, произвольности и иррациональности.
В колониальный период Нового времени образ леса как природного, доцивилизационного пространства был переосмыслен в политической и моральной философии в понятии «естественного состояния». Поле битвы Гоббсовой войны всех против всех представляло собой ландшафт, поросший густыми лесами, а именно тропическими лесами Нового Света, какими их представляло себе колониальное сознание. Там «дикие народности… не имеют никакого правительства… живут они по сию пору в том зверином состоянии» («Левиафан», глава XIII «О естественном состоянии человеческого рода в его отношении к счастью и бедствиям людей»). Благородный дикарь Руссо также обитал в первобытном ландшафте, покрытом «необъятными лесами», но жизнь вел идиллическую и мирную, находя «ложе свое под тем же деревом, что доставило ему пищу» («Рассуждение о происхождении и основаниях неравенства между людьми»). К XIX веку это воображаемое переплелось с ориенталистскими/оксиденталистскими географиями колониализма и нововременными научными теориями социальной эволюции и расовой неполноценности. Благодаря белым исследователям, представителям колониальной администрации, натуралистам и этнографам, леса – особенно
Амазония, величайший тропический лес мира, стала одним из важнейших символических и эпистемических пространств, с чьей помощью укреплялись и легитимировались рассуждения, стоящие за подобным образом природы и общества и теми структурами власти, которые данный образ поддерживал. В традиции западного воображения природа Амазонии – это пышность наряду с неприветливостью, невосприимчивость к цивилизации и почти полная нетронутость социальными изменениями. Одним из центральных аргументов в поддержку такого взгляда было почти очевидное отсутствие автохтонных городских образований, то есть долговременных архитектурных сооружений, посреди лесного ландшафта – как в далеком прошлом, по археологическим данным, так и в современный период. Согласно этой теории, ограниченные колоссальным натиском тропической лесной среды «примитивные» общества не сформировали технологических приемов мало-мальски осмысленного преобразования территории.
Недавние археологические находки радикально изменили образ Амазонии и совершенно перестроили способы интерпретации природы и истории леса. Археологи и этноботаники открывают существование обширных и сложных доколумбовых цивилизаций, распространенных по всему бассейну Амазонки и применявших продвинутые методы освоения ландшафта. Собранные свидетельства показывают, что не только способы жизни коренных жителей оставляют отчетливые «архитектурные следы» в ландшафте, но также и то, что они выполняют существенную роль в формировании растительных сообществ и видового состава леса. Прошлое и настоящее большинства территорий биоразнообразия на Земле богаты и природными, и культурными феноменами: леса Амазонии в значительной степени являются «городским наследием» автохтонных обществ.
