Постчеловек: глоссарий полностью

Как и Кальвино, такие писатели и философы, как Овидий, Лукреций, Спиноза, Дарвин, Блэйк, Мэри Уолстонкрафт, Кафка, Хорхе Луис Борхес, и многие другие показывают, что человек – не венец упорядоченного творения, а скорее выражение морфологической иронии мира. В собственной области и в свойственном им стиле они предлагают творческие инструменты, которые освобождают нас от одержимости антропоцентризмом, возвращая человека к более широкому горизонту бытия. В самых общих чертах эти авторы и жанры, наследуя эту «линию» воображения – от Лукреция до Филипа К. Дика и Маргарет Этвуд, от магического реализма до научной фантастики, от токсических автобиографий до климатической фантастики, – имеют нечто общее: они помогают читателям (и критикам) выстраивать повествования о мире, служащие терапией изоляции человеческого «я». В этом измерении пересекающихся игроков и присутствий признание «безличных историй» – историй земли, вещей, гибридностей, процессов – на самом деле столь же важно для здоровых взаимоотношений с нашим миром, как и признание личных человеческих историй. Такие безличные истории воплощают в себе и выражают многое из той динамики, что влияет на нашу жизнь: транстелесные обмены субстанциями и транслокальность процессов в окружающей среде показывают, что в наши дни безличное – это политическое как никогда ранее. Это тем более будет правдой, если мы примем во внимание, что безличная агентность большого спектра «других», как настойчиво утверждают мыслители-постгуманисты, крайне важна для нашего собственного существования. Если заглянуть вглубь вопроса, с точки зрения как материальной, так и дискурсивной, то именно нечеловеческое делает нас людьми (Harraway, 2008; Braidotti, 2013; Брайдотти, 2021; Marchesini, 2002).

Создавая новые словари, призванные показать, интерпретировать и отобразить мир во всем многообразии его игроков и историй, литература обладает силой действовать в качестве привилегированного средства освобождения и эмансипации, как в отношении человека, так и в отношении его «другого», в особенности при рассмотрении с точки зрения экологии культуры (Zapf, 2016). Появление подобных культурологических инструментов играет решающую роль, потому что по-настоящему мы видим вещи, только если у них есть названия. Вне зависимости от того, кого именно эксплуатируют – людей, животных или другие сущности, – угнетение всегда предстает еще более жестоким, если оно замалчивается, не признается, не коммуницируется. Причина этого очевидна – гораздо сложнее увидеть (и признать) вещи и существа, у которых нет имени, чем вещи и существа, чье существование «усилено» посредством слов. Увидеть призрак Наполеона на коне гораздо проще, чем увидеть умирающую экосистему, если вы не умеете считывать ее сигналы, смыслы и истории. Литературные нарративы, помогая нам соединять слова с миром, выступают в качестве потенциального инструмента освобождения. Действительно, литературное воображение принимает «сложную задачу сделать видимыми сокрытые и тянущиеся во все стороны паутинки взаимозависимости» (Nixon, 2011: 45). По словам Роба Никсона: «В мире, пронизанном вероломным, но невидимым и неощущаемым насилием, изящная словесность может помочь превратить скрытое в явное, сделав его доступным и осязаемым через „очеловечивание“ отложенных угроз, недоступных непосредственному чувственному восприятию» (Nixon, 2011: 15).

Литература, по словам Кальвино, «необходима прежде всего политике, так как она дает голос тому, что не имеет никакого голоса» (Calvino, 1986: 98). Тут речь может идти о бесконечном множестве вещей. Литература может наделять голосом тех, кто его лишен, обездоленных, бесправных; она может наделять голосом тех, кто не может говорить, но тем не менее способен чувствовать удовольствие или боль; литература может давать голос природным существам, стихиям, явлениям, процессам; она может наделять голосом «рассказанную материю» этого мира. Стимулируя изобретение новых неантропоцентрических онтологий (Cohen, 2015b), литература может создавать мосты – как этические, так и когнитивные – к другим, открывая таким образом наши глаза и уши многим мирам, населяющим вместе с нами и помимо нас этот мир. То есть литература освобождения представляет собой литературу, которая вносит вклад в создание постчеловеческого воображения, а именно взгляд на отношения между «нами» и «ими» в смысле «проницаемости», «обмена» и «соприсутствия». Если мы хотим жить реалистично, мы не можем делать вид, что измерение нашего существования отделено от их измерения. Эта литература помогает нам понять, что не существует никаких «мы» и «они»: все эти вещи, живые и неживые существа делят с нами общую территорию существования и вступают в отношения с нашей жизнью и с жизнью мира.