Постчеловек: глоссарий полностью

Это восстановление жизненности материи не означает, что вопросы языка и репрезентации переписываются или стираются. В мышлении вместе с материей первый план занимает именно мышление. Важные идеи в репрезентации и дискурсивных конструкциях не игнорируются, а скорее сами понимаются как запутанные в собственных материально-экспрессивных границах. Самоочевидная материальность не превосходит дискурсивность больше, чем онтология превзошла бы эпистемологию; полагание материи как агентной на самом деле основательно объясняет, почему феминистский материализм является не только онтологической, но и эпистемологической и этической проблемой. Такие эпистемологические вопросы выходят вперед, например, тогда, когда Барад напоминает нам, что «знание – это когда материя одной части мира делает себя понятной для другой его части» (Barad, 2007: 185). Даже если материя, с которой вместе мы мыслим, вдохновляет нас мыслить по-новому, мы никогда не думаем в одиночку. Или, иными словами, если мы понимаем не-человеческую материю как агентную, то мы также должны отказаться и от эпистемологического главенства. Таким образом, материальный феминизм опирается на феминистскую эпистемологическую критику тотального знания, резонирующую с тем, что Донна Харауэй назвала «ситуативными знаниями» (Haraway, 1988), а Рози Брайдотти – эпистемологической позицией «встроенности и воплощенности» (Braidotti, 2005).

Тем не менее в контексте этих онтоэпистемологий остается вопрос: «Был ли этот поворот (как бы мы его ни называли) этическим поворотом?» (Asberg, 2013: 7). Сесилия Асберг дает превосходный обзор этических вопросов нового феминистского поворота к материальности, находящих свое выражение в стремлении «уважать и хорошо относиться к другим, даже распространять на них заботу, при этом признавая, что мы можем не знать другого и того, какой была бы лучшая забота о нем» (Ibid.: 8). Этические обязательства мышления вместе с материей исходят не из «нормативной нравственности» (Puig de la Bellacasa, 2010); этика здесь не предусматривает преднамеренные «правильные действия», моральные универсализмы или распространение человеческих этических программ (например, прав человека) на нечеловеческий мир (Braidotti, 2013: 190; Брайдотти, 2021: 365). Поскольку эта этика неотделима от онтологии и эпистемологии, которые ее обусловливают, она также должна отвергать первенство человека. Мы можем не знать, каково то другое, с которым мы сталкиваемся, или в чем оно нуждается. Однако, навсегда оказавшись в этих запутанных отношениях, мы должны договориться об этике этих встреч и материально значимых вопросах сотрудничества. Таким образом, эта этика требует, чтобы мы оставались открытыми, внимательными и любопытными по отношению к другому и тому, что оно просит у нас. Барад называет это этикой ответственности: речь идет «об ответственности за живые становящиеся отношения, частью которых мы являемся» (Barad, 2007: 393).

Это материальное мышление расширяет феминистскую концепцию этики, но оно также поднимает трудный вопрос о том, на кого или на что должна быть направлена такая этика. Должны ли мы будем присоединиться к таким мыслителям, как Вэл Пламвуд, Рози Брайдотти и Клэр Коулбрук, в понимании ими «критики маскулинизма [как] переплетенной с заботой о не-человеческом» (Colebrook, 2012: 72)? Если глубинные структуры власти и угнетения являются феминистской проблемой, то эти вопросы не ограничиваются человеческим субъектом – или, скорее, они заставляют признать этот субъект также материальным, встроенным и в материальность мира как таковую. Такое выражение заботы о не-человеческом не является гомогенизированной или «плоской» этикой; в рамках феминистской картографии власти различия все равно всегда имеют значение (Braidotti, 2013; Брайдотти, 2021). Отношение уважения (respecere) к не-человеческому не стирает различий между людьми и не-людьми или между по-разному ситуированными людьми. На самом деле этика ответственности, никогда не зная заранее, демонстративно подчеркивает такие различия: какова моя ответственность перед этим телом, в этот раз, в этой встрече? Материальный феминизм – это не отрицание или стирание феминистской генеалогии этического мышления, а само ее принятие и дальнейшее развитие.