Используя этот теоретический разрез, я намереваюсь затронуть, разделить и продвинуть более обширные проблемы постчеловеческой феминистской теории. Протопостгуманистические и постгуманистические феминистки, такие как Батлер, Харауэй, Барад, Элеймо и Брайдотти (2013), разработали концепт материальной значимости, чтобы понять материальные тела как место политической борьбы. Эти теоретики используют данный термин для объяснения роли человеческих и не-человеческих тел в повторяющейся настройке гендерных норм и дифференциалов возможностей биологических полов. Согласно этой генеалогии, динамика материальной значимости никогда не бывает вне политики. Таким образом, даже тогда, когда теории материальной значимости «не говорят напрямую о вопросах пола или гендера, они по-прежнему имеют свои корни в феминизме как социальном движении, настаивая на том, что человеческое тело одновременно является политическим, онтологическим и эпистемологическим пространством» (Alaimo, 2014: 16). Поэтому этическое исследование динамики материальной значимости означает не только включение теоретиков, разработавших этот концепт, но и ответственную поддержку их феминистской, постгуманистической политики.
См. также: Коммутационная онтология; Локальность/неразделимость; Нео/новый материализм; Материальные феминизмы; Природокультуры; Постгуманистическая перформативность; Транскорпореальность; Квантовая антропология.
Брэндон Джонс(Перевод Виктории Дубицкой)<p id="x70_x_70_i0">Материальные феминизмы</p>Что случилось с феминизмом? Недавний так называемый поворот феминистской теории к материи был встречен неоднозначной реакцией. В конце концов, даже если постструктурализм, доминировавший в феминистской теории в 1990-х годах, мог бы сделать акцент на чем-то другом, интерес феминисток к материальности – к сочным, материальным телам, к материальным эффектам нематериальных процессов, к «природе», которая слишком часто служила покровом для «культуры», – оставался устойчивым. Интерес к материальности – если это все, что означает этот поворот, – вряд ли нов. Характеризуемый как преимущественно онтологический и привлекающий все большее внимание к не-человеческому или более-чем-человеческому, а также к биологическим и экологическим аспектам жизненных вопросов, этот поворот также вызвал вопросы о фокусе феминистских теорий. Отменяет ли материальный феминизм язык, дискурс и репрезентацию как инструменты власти или обесценивает их иным образом? Является ли поддерживаемая этим поворотом переориентация на онтологию отказом от эпистемологии как площадки для новаторских феминистских исследований? Или, что еще более тревожно, является ли это отрицанием или забвением этики как смысла существования феминизма? Какое отношение забота о нечеловеческих или более-чем-человеческих проблемах имеет к этическим и сопутствующим политическим проектам феминизма? Не утратили ли мы при таком повороте, так сказать, феминистскую территорию?
Одним из ответов на эти опасения было бы утверждение, что материалистический феминизм думает не просто «о» материи. Это попытка мыслить вместе с материей, формулируя конкретные онтологические, эпистемологические и этические обязательства. Материальный феминизм – это мышление вместе с материей. Материя здесь живая; она дестабилизирует антропоцентрические и гуманистические онтологические привилегии. Понимание материи (включая не-человеческую природу и биологические субстраты человеческой жизни) как чего-то, что «чувствует, общается, страдает, желает, тоскует и помнит» (Barad, 2012: 60), так же как «читает и пишет, вычисляет и совокупляется» (Kirby, 2011: 95) или пытается «подвергать сомнению, решать, контролировать, вычислять, защищать и уничтожать» (Wilson, 2004: 82), предполагает, что материя на самом деле является агентной. Хотя это утверждение не бесспорно (поскольку оно может привести к размыванию феминистских концепций моральных агентов), оно напоминает нам, что, когда материя движет нами (или другими материями), это не является грубой причинно-следственной детерминацией. Агентность здесь, в сущности, сводится к «изменению возможностей изменений» (Barad, 2007: 178). Все материи участвуют (по-разному) в этой агентности-как-действии, где возможности изменений возникают в их продолжающихся и никогда не завершающихся интраакциях. Вместо размывания человеческой агентности агентность феминистского материализма приглашает нас увидеть, как не-человеческие тела или материи могут способствовать собственной актуализации.
