Хотя, судя по учебникам, до сих пор нет единого мнения о том, что именно представляет собой постмодернизм – культурную логику позднего капитализма, программу эмансипации, стилистический регистр, характеризующийся эклектизмом, паратаксисом и имитацией, философские дебаты, ставящие под сомнение универсализирующие притязания на истину академических кругов XIX века, или еще одну модную причуду помимо множества других – многие сейчас считают, что эта концептуальная категория описывает явление прошлого. После книг Джоша Тота «Уход постмодернизма» (Toth, 2010) и Алана Кирби «Смерть постмодернизма и после» (Kirby, 2006), а также некролога 2012 года от V&A «Постмодернизм: стиль и субверсия, 1970–1990» возникает ощущение, что постмодернистская идиома если и не полностью устарела, то уже недостаточна для описания современной культуры. Как писала Линда Хатчеон, один из самых дальновидных критиков постмодерна, в послесловии к «Политике постмодернизма»: «Давайте посмотрим правде в глаза: все кончено».
«Постмодернистский момент прошел, даже если его дискурсивные стратегии и идеологическая критика продолжают жить – как и модернизм – в нашем современном мире XXI века… Исторические категории, такие как модернизм и постмодернизм, в конце концов, являются лишь эвристическими ярлыками, которые мы создаем в наших попытках очертить культурные изменения и последовательности».
Учитывая путаницу вокруг понятия постмодерна, причины его предполагаемой устарелости зависят от того, на чье объяснение вы полагаетесь. По мнению Кирби (Kirby, 2009), их следует искать в цифровизации культуры. Другие, такие как Николя Буррио (Bourriaud, 2009), находят их в креолизации искусства. Предположение Жиля Липовецкого о том, почему постмодернизм вышел из моды, – это гиперпотребление (Lipovetsky, 2005). Есть те, кто указывает на 9/11, и те, кто сосредоточивается на финансовом кризисе, те, кто выделяет изменение климата, и те, кто смотрит на постколониализм, объектно-ориентированную философию и «новую искренность», рождение киборга и загробную жизнь гуманизма. В некоторых случаях постмодернизм считается заезженной темой, потому что культура изменилась до неузнаваемости; в других случаях он считается неадекватным, потому что его клише стали еще интенсивнее (см., например, Nealon, 2012). Многие исследователи с энтузиазмом отвергают понятие постмодерна (потому что они не согласны с его предполагаемым моральным релятивизмом, или стилизацией, или с постструктурализмом; см. призыв Эшельмана к перформативизму (2008), а также совсем недавние программные философии спекулятивного реализма и акселерационизма), но есть также многие, кто неохотно отказывается от него.
Понятие метамодернизма было разработано – ни почтительно, ни с неохотой – в диалоге с определением постмодернизма как культурной логики позднего капитализма у Фредрика Джеймисона (Jameson, 1991; 2019). Здесь под постмодернизмом подразумевается «чувство конца», которое в поздние восьмидесятые пронизывало (западную) политику и культуру. От «There is no alternative» у Тэтчер до панковского «No future», от одержимости Энди Уорхола поверхностями до отказа Фуко от психоанализа, от архитектурной эклектики Роберта Вентури до «Конца истории» у Фукуямы, от стилизации «Body Heat» до распада картезианского субъекта. В этом контексте метамодернистская структура чувства может быть описана как вера в то, что этот «конец» был провозглашен чересчур поспешно и/или оппортунистически. Начиная с популярности эссе Дэвида Фостера Уоллеса о серьезности и заканчивая доминированием манифестов в искусстве, от надежд «арабской весны» и Indignados до радикализации правой политики, от названий книг, таких как «Возрождение истории» (Badiou, 2012) и «Месть истории» (Milne, 2015), до устойчивой архитектуры, от так называемого quirky-кинематографа (MacDowell 2012) до спекулятивного реализма, существует широко распространенное мнение, что та фарсовая пьеса, которую мы называем «человеческим состоянием», все еще не закончила свой первый акт – даже если после антракта в ней не будет участвовать ни одного человеческого персонажа.
