Термин «нейроэстетика» появился сравнительно недавно и был введен Семиром Зеки (Zeki, 2002; Chatterjee, 2010). Нейроэстетика как развивающаяся область интереса в нейронауке была нацелена на поиск нейронной основы создания и восприятия произведений искусства. Как таковая она полностью определяется научными экспериментами, открывающими законы красоты и эстетического восприятия в мозге. Принципы усиления (сдвиг пика), симметрии, изоляции, группировки и контраста относятся к числу тех принципов работы мозга, что отличают нормальное восприятие от эстетически организованного (Ramachandran, Hirstein, 1999). Также в сфере нейронаучных исследований находятся такие феномены, как абстракция (экономия), синестезия и эмоциональная реакция на искусство (Hasson et al., 2008; Changeux, 2012). Они важны, но не могут рассказать всю историю искусства и эстетики. Следует сказать, что, конечно, не все нейроученые утверждают это. Следуя экспериментальной методологии, они указывают на некоторые материальные основы эстетического опыта. Однако, учитывая подавляющее внимание, уделяемое наукам о мозге, важно подчеркнуть, что искусство не может быть редуцировано к нейробиологическим законам, которые им руководят, и стоит иметь в виду, что искусство само по себе также является формой исследования. Как утверждал Алва Ноэ, искусство – это «странный инструмент», это взаимодействие с миром и технологиями и, в конечном счете, способ понять, как мы организуем и реорганизуем самих себя (Noe, 2015: xiii). Таким образом, искусство предлагает собственный способ исследования и собственный легитимный источник знаний, который выходит за рамки понимания нейронных законов красоты.
Не менее важно и то, что искусство и культура находятся в постоянной коммуникации с мозгом. Мозг не является фиксированной и полностью генетически детерминированной сущностью. Именно из-за общепризнанной в настоящее время пластичности мозга очень большая роль отводится эпигенетике, определяемой окружающей средой, культурой и образованием (Changeux, 1983). Таким образом, как только у нас получится определить нейроэстэтику с учетом этих многочисленных точек зрения и дисциплин, каждая из которых придерживается собственного метода и уровня исследования, у нас появится более целостный взгляд на различные уровни материальных и нематериальных аспектов опыта, который нельзя ни свести к сложности нейронной организации, ни полностью изолировать от общих материальных условий жизни. В этом смысле нейронная эстетика стала бы новым материалистическим подходом, призывающим к возрождению салонов начала XX века вроде салонов Берты Цуккеркандль, существовавших в Вене около 1900 года, о которых вспоминает Эрик Кандель в своей книге «Век самопознания» (Kandel, 2012; Кандель, 2016), где художники, писатели, физиологи, медики и философы собирались вместе, чтобы обсудить свои открытия и исследования внутреннего устройства человеческого тела, мозга и психики.
Вторая опасность, связанная с нейроэстетикой, имеет отношение к тесной связи между мозгом, компьютером и кибернетикой. Если говорить совсем конкретно, то развитие современной нейронауки шло параллельно с развитием цифровых технологий, которые позволяют визуализировать мозг с помощью неинвазивных методов сканирования, таких как магнитно-резонансная томография (МРТ) и компьютерная томография (КТ). На другом уровне совместное развитие знаний о мозге и вычислительной технике быстро трансформировалось в сети человеческих и не-человеческих акторов, ставящих под сомнение множество традиционных представлений об автономном человеческом существе. В книге «Моя мать была компьютером» Кэтрин Хейлз (2015) утверждает, что постчеловек вступил в «Режим вычисления» и его мозг расширился до масштабов «глобальной когнисферы»: «Когнисфера, расширенная и включающая в себя не только интернет, но подключенные к ней сетевые и программируемые системы, в том числе проводные и беспроводные потоки данных по всему электромагнитному спектру, дает название и форму глобально взаимосвязанным когнитивным системам, куда люди все больше встраиваются» (Hayles, 2006: 161). Не только люди теперь способны думать: наши машины умнее и сознательнее, чем когда-либо прежде. Они выполняют за нас множество операций восприятия и мышления, и, таким образом, внедрение искусственного интеллекта и дополненного разума в нашу повседневную жизнь ставит под сомнение классический смысл представления о человеческой субъективности и автономии сознания, которые, по-видимому, поглощены этой расширенной когнитивной сферой. Как будто весь мир становится одним гигантским вычисляющим мозгом.
