Как указывает Хейлз, вычисления как реляционный процесс, который может выполняться как в мозге, так и в других средах, – уже не просто метафора. Или, скорее, вычислительная метафора настолько впечатляет, потому что ее бы не существовало без технологии быстрой сетевой обработки. Таким образом, «средства и метафора динамически взаимодействуют» (Hayles, 2006: 163). Но еще раз важно увидеть, что преобладающие знания о мозге и компьютере подкрепляются данными, полученными в результате эмпирических исследований, но в не меньшей степени культурными и художественными моделями, которые предлагают организацию и переустройство наших трансформирующихся условий на другом уровне, на уровне опыта и понимания, организованного в эстетических формах (повествования, образы, музыка, перформанс). Опять же, мы должны понимать нейроэстетику как многослойную, телесно воплощенную и ориентированную на конкретные обстоятельства форму эстезиса для постчеловеческого состояния как вычисляющего мозга.
См. также: Отчуждение; Пластичность; Нео/новый материализм; ИИ (искусственный интеллект).
Как отметил Мишель Фуко (Foucault, 2003; Фуко, 2005; Foucault, 2008; Фуко, 2010) в своих основополагающих работах по биополитике, конец XVIII века ознаменовался рождением биовласти, новой политической экономии правительности или гувернментальности (governmentality), которая включала стратегии, ориентированные на системный мониторинг и регулирование живых организмов. Туда входили как человеческие, так и не-человеческие формы жизни (см., например, методы ведения сельского хозяйства, управление водными ресурсами и животноводство), управление населением с помощью демографии, здравоохранения и гигиены, а также модернизированные методы полицейской деятельности. Биополитическое управление раннего Нового времени было одновременно прагматичным и инструментальным. Оно внесло значительные новшества в понятие «заставить жить и позволить умереть», которое использовалось в политической экономии суверенитета со времен Средних веков. Биополитическая гувернментальность ознаменовала существенный переход от осуществления абсолютистской власти к принципу «позволить жить и заставлять умереть» со стороны единственного суверена над иерархически организованным народом. Как выразился Фуко, эта новая правительность породила модернизированное представление о социальном теле и воплощающих его субъектах. Биополитика осуществляет социальную и политическую власть над социальным телом нового типа:
«…не с обществом в точном смысле слова […]; и не с индивидом-телом. Оно ориентируется на новое тело: тело сложное, тело со множеством голов, если не бесконечным, то по меньшей мере нуждающимся в перечислении. Оно выражается понятием «население». Биополитика имеет дело с населением, и население как проблема политическая, вернее научная и политическая, как проблема биологическая и проблема власти в этот момент и появляется».
Население как объект биополитического управления включает в себя агентов – как человеческих, так и не-человеческих, которые, в свою очередь, требуют режимов управления, сочетающих производство знаний, сбор информации, изобретение и внедрение обновленных форм мониторинга и контроля. Это смешанная политическая экономия, где дискурс и/или власть порождают новый тип социального субъекта: информированного и наделенного волей гражданина, который самостоятельно применяет основные нормы права.
Сейчас, более чем 30 лет спустя после столь тщательного анализа, остается «актуальной оценка состояния теоретических споров о биовласти после Фуко, особенно с точки зрения их правовых, политических и этических последствий» (Braidotti, 2007). Как объяснить смерть и умирание в постколониальную, неоимперскую, неолиберальную эпоху, в которой технологии разрушения не только еще более распространены, но и стали более осязаемы (Mbembe, 2003: 34)? Здесь Ахилл Мбембе предлагает дополнение или корректировку представлений Фуко о биополитике, задаваясь следующим вопросом:
