Искусство и литературу иногда называют по существу гуманистическими занятиями, но они, быть может, в той же мере отмечены учреждающим ингуманизмом. Делёз некогда сказал, что литература теснее связана с имперсональностью третьего лица, чем с первыми двумя лицами (я/ты): «Первое и второе лицо не могут служить условием литературного высказывания; литература начинается тогда, когда в нас рождается некое третье лицо, лишающее нас силы говорить „Я“» (Deleuze, 1997d: 3; Делез, 2002: 13)[105]. Третье лицо артикулирует пространство не только пропущенных или отсутствующих людей, «грядущего народа» (Deleuze, 1997d: 5; Делез, 2002: 15), к которому, по словам Делёза, обращаются искусство и литература, но и того, что он в другой работе называет «некоей жизнью» (Deleuze, 2001; Делёз, 2021). «Некая жизнь» описывает состояние чистой имманентности того рода, которую Спиноза, еще один из собеседников Делёза, размещал между божественной «субстанцией», то есть, бесконечностью «атрибутов», через которые она определяет себя, и «модусами», в которых она актуализируется (Spinoza, 1992; Спиноза, 1999). Эта жизнь состоит из виртуальностей, событий и сингулярностей и, таким образом, обладает своеобразием, которое не может быть сведено к определенному тождеству (Deleuze, 2001; Делёз, 2021). «Некая жизнь» как таковая предшествует своей собственной индивидуации в виде субъекта или организма. Действительно, как полагает Клэр Колбрук, «некая жизнь» не приписывает с необходимостью приоритет органическому, ее можно мыслить скорее как имперсональную силу различия и становления, выходящую за пределы биологической эволюции, включающую в себя геологическую и планетарную праисторию, к которой обращается «геофилософия» Делёза и Гваттари (Colebrook, 2010; Deleuze, Guattari, 1994; Гваттари, Делёз, 1998).
Бразильская писательница Клариси Лиспектор (как и Делёз, заядлая читательница Спинозы) называет такое «оно» внечеловеческой жизнью материи, образующей безличный субстрат опыта и субъективности, не являющейся непосредственно доступной ни им обоим, ни, безусловно, языку, требующей, чтобы слова использовались как «приманки… в ловле того, что не было бы словом». К «оно», получающему характеристики вроде «живое и мягкое» и «твердое, как галька», можно подойти лишь окольными путями, через последовательность мифических, животных, растительных и минеральных метаморфоз, умножение аналогов и персон, выражающих его смещающееся и неуловимое бытие: насекомые, птицы, лягушки, тигры, черные пантеры, ведьмы, Диана-охотница, смертоносные болота, пещеры, заполненные сталактитами и окаменелостями. Иногда, однако, можно уловить момент его непосредственного явления, например, наблюдая за рождением животного:
«Родиться: я видела, как рожала кошка. Котенок выходит на свет, упакованный в мешок с жидкостью, съежившись в нем. Мать вылизывает мешок, пока он наконец не разрывается, и котенок оказывается почти что на свободе, его удерживает лишь пуповина. Потом создательница-кошка-мать разрывает эту связь зубами, и в мире появляется еще один факт. Этот процесс и есть – оно».
Lispector, 2010: 28«Оно» – не животное, рожденное в мир таким путем, а процесс его рождения.
Так что же, «оно» – одно из обозначений бессознательного? Может быть. А может быть, и нет. Описание бессознательного Фрейдом опирается как на немецкое третье лицо единственного числа среднего рода – Es, так и на латинское Id. Для Делёза, Лиспектор и Серра, однако, третье лицо обозначает нечто более обширное, чем психическую экономию подавления либидо и отцовский закон, которые станут частью ортодоксии более позднего фрейдизма. Жан-Люк Нанси признаёт это, когда пишет, что, в конечном счете, концепция Id Фрейда относится к тому, «что нас связывает… не только нас, людей, но и всех существ – животное внутри нас и даже растение, минерал» (Nancy, 2012: 91).
летучие мыши, крысы, крабы, тараканы, дикие лошади…
плотоядные растения
легендарные животные
воплощения стихий
мифический секс
мягкая устричная плацента
твердая галька
бог – это «оно»?
