Разворот в сторону океанических гуманитарных наук открывает нам историю морского дела, со всей ее страстью к технической точности и, особенно в контексте Западной Европы, с консервативными историографическими методами, неохотно уступающими дорогу постгуманистическому повороту. Литературные критики, ученые-специалисты по окружающей среде, экологи, наблюдающие за уровнем моря, поэты и художники обращаются к морю, чтобы поместить людей и их истории в более-чем-человеческие контексты. Океанские просторы вытесняют истории национальной экспансии либо упадка множеством векторов движения так, что история человечества становится историей множества разобщений, а не последовательных обустройств. Уделяя особое внимание постоянно воссоздаваемым локациям, где море встречается с сушей, океаническая гуманитаристика смещает человеческих акторов с контролирующих высот и погружает их в состояние неопределенности, движения и растворения.
Возможно, богатейший исторический парадокс океанического поворота в теоретических исследованиях – это богатый и зачастую знакомый архив истории культуры, который этот метод помогает нам вновь открыть. В отличие от ряда футуристических или технологических версий постгуманистического проекта, помещающих людей XXI века на передний край новых конфигураций из тел, личностей и субъективности, науки об океане находят сбивающие с толку постповороты и в древних, и в нынешних дискурсах завороженности и страха перед великими водами. Западную культуру призрак океана преследует как предел и хаос от печального первого появления в гомеровском эпосе Одиссея, клянущего свое изгнание в соленых водах, и георгик Гесиода, который заявляет, что счастливы лишь те, кому нет нужды пускаться в море («Труды и дни»), и вплоть до библейского видения о Новом Иерусалиме, где говорится, что «моря тоже больше не было» (Откровение Иоанна Богослова 21: 1). Мы боимся моря и одновременно любим его, это соленое постчеловеческое тело, вдоль которого мы располагаем наши собственные соленые водянистые тела. Предыстория постчеловечества, как полагают океанические гуманитарные науки, скрывается под толщей воды.
Поверхность океана таит под собой необъятные просторы, о которых мы знаем так же мало, как и о поверхности Марса. В тех примерно девяноста процентах биосферы нашей планеты, что обитают под водой, плавают обещания биотического изобилия, а рядом с ними – питающийся углеродом фитопланктон, глянцевые, словно на картинке, мультяшные формы жизни и невидимая глубина, гложущая воображение океанского пловца. Юнга из романа Мелвилла «Моби Дик», упавший за борт вельбота, который преследовал кашалота, открывает для себя безумные видения раскинувшейся под его ногами тотальности: «Пип увидел бесчисленных и, словно бог, вездесущих насекомых-кораллов, что под сводом морским возвели свои гигантские вселенные. Он увидел стопу божию на подножке ткацкого станка…» (Melville, 1999: 319; Мелвилл, гл. 93). По мнению литературоведа Джосайи Блэкмора, обращение к океану на ранних этапах культуры Нового времени подарило поэтам и писателям сильную метафору для бесконечно уходящей вниз глубины, которая оказала сильнейшее влияние на модерное понимание «Я» (Blackmore, 2012). В эпоху антропоцена, когда поднимается уровень моря и штормы разрушают прибрежные поселения, неудобные и недоступные нашему пониманию переплетения моря и «Я» становятся все более важными, приобретая к XXI веку особое значение для писателей, художников и активистов.
Отраженная в литературе и культуре долгая история взаимосвязей человека и океана подходит наконец вплотную к тому, что Роберт Фоулки назвал отказом XX века от культуры моря. Пока товары, произведенные в рамках глобального капиталистического уклада, бороздят морские просторы, которые Гегель называл естественной стихией обмена и экономической экспансии, переход от шхун к большим контейнеровозам дегуманизировал отношения человечества Нового времени с океаном (Hegel, 1967 [1821]: 151; Гегель, 1990: 273). В XXI веке в большей части мира мы стали сообществами пловцов, а не моряков. Как нагляднейшим образом показал художник и кинорежиссер Аллан Секула, интерфейс между человеком и океаном стал все более механизированным и дегуманизированным, несмотря на то что пилотируемые роботами суда до сих пор занимаются транспортировкой живительных сил нашей экономики через физически существующие океаны (Sekula, 1996; фильм Sekula and Burch, 2010)◊. По мере автоматизации управления контейнеровозами и увеличения их размера все меньше и меньше моряков торгового флота бороздят океаны, хотя при этом следует отметить, что пираты – хрестоматийные фигуры мореплавания – до сих пор существуют.
