Противоречие между этосами планетарного и глобализированного мышления ощущается и в теоретических сферах. В 2009 году в статье об ускоряющемся «планетарном кризисе изменения климата» историк Дипеш Чакрабарти сделал важное признание о том, что два десятилетия изучения «теорий глобализации, марксистского анализа капитала, угнетения и постколониальной критики» не подготовили его к тому «текущему моменту планетарной истории, в котором сегодня оказалось человечество». В мире, трансформированном экологическим кризисом, на грани массового вымирания и необратимых изменений в океанах и атмосфере критическая теория тоже находится в процессе смены парадигмы. Общее пренебрежение экологическими проблемами в рамках исторической критической теории, символизируемое печально известным выражением Мишеля Фуко об «отвращении к природе» и его буквальным поворотом спиной к пейзажу, было основано на неприятии попыток считать мир единым экологическим целым из-за безнадежного эссенциализма этого понятия и отказа считать природу чем-то бо́льшим, чем простая самореферентная лингвистическая категория. Напротив, признаки зарождающегося планетарного поворота можно увидеть в материалистических позициях спекулятивного реализма и объектно-ориентированной онтологии, а также в более широком постчеловеческом теоретизировании.
В ответ на кризис антропоцентричной критики Гаятри Спивак в работе «Смерть дисциплины» подняла вопрос о том, что это значит – «представлять себя планетарными субъектами, а не глобальными агентами» (2003). Для Спивак критический потенциал планетарности (planetarity) заключается прежде всего в предложении режима идентификации, который определяется не противопоставлением себя «Другому», а тем, чтобы в косвенном экологическом смысле быть «смотрителем нашей собственной планеты». В качестве стратегического выбора терминологии понятие планетарного позволяет нам выйти из тупика между сторонниками космополитической идентичности как альтернативы этнической и национальной формам коллективной принадлежности и сторонниками модернизации национальной идентичности как способа сопротивления экономическому империализму глобализации. Однако в контексте нынешнего чувства безотлагательности коллективного ответа на экологический кризис первоначальный вопрос Спивак можно было бы переформулировать более решительно и спросить, что значит видеть себя «планетарными агентами», действующими от имени и во имя планеты, а не «глобальными субъектами», пассивно принимающими правила игры в глобализацию.
Если глобальные черты являются одновременно и вневременной абстракцией, и символом – разграничителем дискретного периода человеческой истории, чье начало прослеживается либо за несколько десятилетий до коммуникационной революции, либо уходит вглубь на несколько столетий, в средневековые корни мировой торговли, то планетарное обитает в более протяженной темпоральности, которая превосходит человеческую и обладает собственной историчностью. Это негласное признание того факта, что в период «глубокого времени», уходящего в прошлое на миллионы лет до появления человечества, Земля имела собственную историю, которая была столь же насыщенна и непредсказуема, как и история человечества. Внимание к глубокой истории Земли контекстуализирует деятельность нашего вида, напоминая о контингентной природе антропоцентрической самонадеянности, и дает нам возможность представить себе «Землю после нас». Важные изменения, внесенные людьми в жизнь планеты, на самом деле сводятся к осознанию того, что результаты антропогенного изменения климата будут еще долго сказываться после нашего исчезновения в возможном подавлении следующих двух геологических ледниковых периодов, которые должны наступить через пятьдесят и сто тысяч лет.
Самодостаточную версию планетарного мышления, критикуемую за ее диссидентство, но влиятельную благодаря экологичности ее идей, можно найти в гипотезе Геи у Джеймса Лавлока. Сформулированная в 1960-х и 1970-х годах Гея основана на утверждении, что существует всеобъемлющая, нечеловеческая сила, действующая на уровне планеты и направленная на поддержание равновесия посредством саморегулирующихся изменений в океанах и атмосфере. Как и понятие глубокого времени, гипотеза Геи убирает из центра истории людей, помещая наш вид на шкале важности земных процессов куда-то после микробов. Лавлок был убежден, что, хотя технологические разработки могут в итоге оказаться фатальными для человеческого вида, их шансы поставить под угрозу жизнь Геи в целом «в действительности очень малы». Сегодня осознание масштабов антропогенных изменений на планете возрождает угрозу того, что люди одолеют даже Гею, могущественную богиню Земли, разрушив ее саморегулирующуюся кибернетическую систему и достигнув точки невозврата к равновесию.
