В то время как можно сказать, что понятие пластичности у Малабу – это в некоторой мере возвращение к Гегелю. Она полагает, что ее собственная версия этого концепта уникально своевременна в двух ключевых сферах. Философски она способна преодолеть ключевые понятия предыдущих эпох, таким образом (снова) делая философию принадлежащей исключительно своему времени, а с точки зрения науки, пластичность предлагает, по мнению Малабу, наилучшее объяснение нейробиологии, открывающее возможность нового материализма. Она полагает, что пластичность является «доминирующим формальным мотивом интерпретации и самым продуктивным в наше время инструментом истолкования и эвристики» (Ibid.: 57). Именно в связи с этим утверждением Малабу находит выражение своего понятия пластичности. Она указывает на то, что повреждение головного мозга способно полностью уничтожить чью-либо личность, однако в то же время сохраняется возможность возникновения новой личности (через другие смыслы пластичности). Затем она указывает, что этот тип способности, присущий мозговым синапсам, самым радикальным образом лежит за пределами (хотя Фрейд локализует эту запредельность в возможности травмы, в итоговое «по ту сторону» принципа удовольствия) психоаналитического метода объяснения (Malabou, 2007: 79). Учитывая, что объяснительные способности психоанализа, как и его идеалистических и феноменологических предшественников, строго зависят от того, к чему нам дает доступ психическая реальность, Малабу пытается развить топологию травмы мозга как пластичный способ связи со сферой материальности, свободной от субъективизма, задействованного в исследовательских направлениях, зависимых от психической реальности (недавние исследования в биологии и нейронауке также говорят о пластичности в топологических моделях). По мнению Малабу, пластичность дает «деконструкцию реального», которая «организует реальное после метафизики» (Malabou, 2009a: 57), что, таким образом, порождает новый материализм, позволяющий нам «мгновенно охарактеризовать материальную организацию мысли и бытия» (Ibid.: 61).
Характеристика мозга как пластичного позволяет Малабу выйти из дискуссий о детерминизме, начатых в связи с нейронаучными описаниями мозга. Так как мозг пластичен, может принимать формы и постоянно меняется в ответ на наш опыт, он фундаментально свободен (Malabou, 2009b: 11, 21; Малабу, 2019: 35, 46). Отчасти «наш мозг…есть то, что мы из него делаем» (Ibid.: 30; Там же: 55), и, соответственно, Малабу пытается стимулировать скорее культуру «нейронного освобождения», чем биологический детерминизм (Ibid.; Там же: 56). Таким образом, она возражает против моделей мозга в виде централизованных машин или простых компьютеров, потому что они не охватывают пластичность мозга, особенно в смысле его способности к разрушению и последующему преобразованию (Ibid.: 33–35; Там же: 59–61). Однако Малабу предупреждает, что пластичность не стоит понимать как полностью совпадающую со свободой и не следует смешивать ее со способностью к действию (Ibid.: 48; Там же: 75). Предлагая некоторую социальную критику, Малабу возражает против превалирующей ныне в управлении трудом идеологии гибкости, которая ведет к тому, что те, кого считают негибкими, или, скорее, «неподвижными», оказываются обречены на бедность (Ibid.: 51; Там же: 77). Согласно Малабу, эта идеология также проникла и в сферу охраны психического здоровья. Это ведет к тому, что психические заболевания будут лечить исключительно с целью восстановления гибкости, на условиях, продиктованных гибким трудом, под эгидой возвращения пациента обществу при помощи медикаментозной терапии как одного из средств, применяемых этой идеологией «восстановления» (Ibid.: 51–52; Там же: 78). Важной частью аргументации Малабу является тот факт, что популярное восприятие нейронауки формулируется исключительно в терминах гибкости, создавая, таким образом, впечатление среди поддерживающих данную идеологию, будто они просто приводят управление трудом и охраной психического здоровья в соответствие с научными фактами, касающимися наших неврологических потребностей.
