Постчеловек: глоссарий полностью

Вопросы о том, какие формы жизни допускает остров (и море) в февральское полнолуние, какие виды новых существ он создает, находятся в центре этого фестиваля (и многих других маленьких фестивалей, становящихся сегодня все более популярными в художественной среде). Наш фестиваль в особенности посвящен тому, чтобы свести вместе местных рассказчиков, археологов, философов и художников (занимающихся акционизмом, кинематографом, инсталляцией), которые практикуют предметно-ориентированное мышление, творчески ставя на карту отношения между постчеловеческими, постанималистическими и, возможно, даже постэкологическими сущностями. Тогда то, что они синтезируют, если снова вернуться к Симондону, это не столько История Животного или Человека. Напротив, здесь воплощается множество малых историй, приходящих к нам (посредством размышлений) из будущего, от животного, человека и земли, которых еще здесь нет. И, таким образом, эти фестивали несут очень мощное политическое послание, которое выходит далеко за границы доктрины метемпсихоза; они помещают в здесь и теперь то, каково это – быть отроком или девой, кустом или птицей, рыбой морской бессловесной[111].

См. также: Животное; Одушевленности; Анимизм (Limulus); Биос; Еда; Техноанимализм.

Моя работа над этой темой начинается с настойчивого разграничения между «постчеловеком» и «постгуманизмом». Многие из тех, кто стремится к тому, что часто называют «постчеловеческим» состоянием, стараясь представить себе его неизбежность, – я имею в виду, в частности, таких деятелей, как «трансгуманист» Рэй Курцвейл (в знаменитой книге «Сингулярность уже близка») и философ Ник Бостром – с философской точки зрения являются скорее традиционными гуманистами. Постчеловек в версии Бострома исходит, как он сам это открыто признает, из идеалов рационального действия и человеческого совершенства, напрямую заимствованных из ренессансного гуманизма и Просвещения, и его путеводные звезды (среди прочих столпов философского гуманизма) – Исаак Ньютон, Джон Локк, Томас Гоббс и Иммануил Кант.

Этот «гуманистический постгуманизм» (как я называю его в «Что такое постгуманизм»? (Wolfe, 2010)) проблематичен по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, он побуждает нас думать, что окончательное достижение той вещи, которую мы называем «человеком», нужно основывать на преодолении и полном выходе за границы не только наших «животных» начал (во имя рационального обращения с человеческим состоянием и его оптимизации), но также и материальности, и телесного воплощения. Самым наглядным симптомом этого очень старого гуманистического желания выступает трангуманистическое предсказание, что однажды мы сможем преодолеть все болезни и недуги, достигнув в конце концов радикального увеличения продолжительности жизни и даже бессмертия. Оставив в стороне практические и прагматические вопросы, сопровождающие это утверждение, я просто хочу указать, что достижение полностью «человеческого» состояния путем уничтожения, трансценденции, подавления или преодоления «животного» тела есть очень старый и очень знакомый отличительный признак гуманизма – и, рассуждая исторически, очень опасный, как показывают недавние работы в области биополитической мысли, принадлежащие перу Мишеля Фуко, Джудит Батлер, Жака Деррида, Донны Харауэй, Джорджо Агамбена и других. Установление подобной онтологической иерархии между «человеком» и «животным» (и животностью человека) было, как напоминают нам эти мыслители, одной из ключевых дискурсивных технологий, превращающих не только животные, но и различные человеческие популяции в «подлежащие умерщвлению, но не убийству».