Та степень, в какой постинтернетное искусство остается в структурных и концептуальных границах одноименного состояния, может лишь иллюстрировать и усиливать противоречия, которыми столь запутанное состояние отмечено. Тем не менее это состояние, если рассматривать его с точки зрения влияния этой ситуации на вовлеченные в нее субъекты и объекты (нежели фокусироваться только на агентности, которую она могла либо не могла бы им предоставить), помещает искусство на карту накладывающихся друг на друга соединений, связывающих субъективность, инфраструктуру и языковые режимы вокруг каждого «пользователя»[109]. Следовательно, утверждающая, критическая позиция, которую необходимо вывести для художественных практик, поддерживающих, намеренно или нет, обоснованную и контекстно осмысленную критику интернета, касается того, как запутанности постгуманизма «обнуляют» (то есть желают в отрицательном смысле) завихрения постинтернета как решающего навигационного инструмента в сложном постчеловеческом существовании.
Следовательно, в качестве амбивалентного исследования частного случая постчеловеческого постинтернет-искусство может также «не-репрезентационно» заложить основы вовлеченности искусства в сложное постчеловеческое состояние. Как отмечает Венди Чун в отношении идеи когнитивной картографии у Фредрика Джеймисона: «Не должны ли мы, вместо того чтобы прибегать к картам, скорее погрузиться в потоки, объединенные в сети?» (Chun, 2011b). Запутавшиеся в постчеловеческих сложностях в связи с интернетом, сложные хитросплетения постинтернетного искусства можно также рассматривать как прообраз альтернативной инфраструктуры циркуляции «информации как социального». В его неадекватностях «всегда уже» был социальный и политический остаток, связанный с конститутивным отношением постинтернетного искусства к бытию онлайн и офлайн, и эта трансплатформенная черта сохраняется. Есть развить эту мысль, мысля произведения искусства как лежащие в основе, но не сводимые к критической или преобразующей практике, появляется возможность мыслить арт-инфраструктуру, произведенную практиками постинтернета, как добавочную и вместительную рамку. Децентрированные с ее помощью нарративы, знания, языки и субъективности вводятся в диалог друг с другом для того, чтобы перераспределить и дестабилизировать узкие и рекурсивные нарративы истока (Haraway, 1986), а также экономические параметры, предполагаемые ложным единством бытия после интернета[110].
См. также: Искусство; Капиталоцен и хтулуцен; Гиперсоциальное; Общество метаданных; Метамодернизм; Сетевой аффект.
Говоря об отношениях между человеком и животным, Жильбер Симондон утверждает:
«От Аристотеля до Декарта и от Декарта до современных теорий инстинкта (то есть биологических теорий, объясняющих понятие инстинкта) и вправду прослеживается модель взаимодействия по типу тезис – антитезис – синтез: картезианство представляет собой антитезис по отношению к античной доктрине, согласно которой между животным и человеческим естеством и существует преемственность. Декарт же считает, что преемственности между ними нет. Наконец, современный тезис вновь признает эту преемственность, при этом он не просто переворачивает картезианство, но утверждает, что все, что справедливо для животного, справедливо и в отношении человека».
