Постчеловек: глоссарий полностью

Все это означает, что постгуманизм наиболее решительно дистанцируется от обсуждавшегося выше трансгуманизма, переосмысливая взаимосвязи между тем, что мы называем «человеком», и вопросом конечности. Причем не только конечности, возникающей в нашей привязанности к другим формам телесно воплощенной жизни, которые живут и умирают, как и мы, формируются теми же процессами, что формируют и нас. Речь должна идти также о конечности наших отношений с инструментами, языками, кодами, картами и семиотическими системами, делающих мир когнитивно доступным в первую очередь для нас. Если «карта – это не территория» (как однажды сказал это Грегори Бейтсон (Bateson, 1988; Бейтсон, 2016), заимствовав фразу Альфреда Коржибского), то это означает, что те же самые карты, что открывают нам доступ к миру, в то же самое время делают его для нас недоступным. Как бы парадоксально это ни звучало, на самом деле это здравый смысл. Например, если бы мы искали наиболее эмпирически, научно исчерпывающее описание конкретного участка земли, мы бы тут же стали бы консультироваться со множеством экспертов в различных областях: геологами, гидрологами, ботаниками, зоологами и т. п. И мы обнаружили бы, что чем больше мы эмпирически исследуем объект анализа, применяя все формы экспертизы и типы знаний, какие только можем собрать, тем более сложным и многомерным становится этот объект. С этой точки зрения изучаемая «территория» становится «виртуальным» пространством. Однако для нового способа мышления, называемого «постгуманизмом», «виртуальное» не означает здесь «менее реальное», оно означает более реальное.

Сейчас все это может показаться простым делом вкуса, но если верить социологу Никласу Луману (Luhmann, 1995; 2007), эта новая форма мысли, эта конститутивно парадоксальная форма разума есть на самом деле характерная черта модернизации и самого модерна, понимаемого как процесс «функциональной дифференциации» общества на дискретные аутопоэтические социальные системы. Каждая из них обладает собственным управляющим кодом знания и коммуникации (то, что иногда в более моралистическом ключе именуют «фрагментацией» или специализацией). Каждая стремится управлять, редуцируя, возрастающей сложностью окружающей ее среды. Причем эту сложность они сами же и помогают производить, используя свои специализированные дискурсы. С этой точки зрения контингентность различных кодов и «карт», используемых нами при осмыслении окружающего нас мира, есть фактически резервуар той самой сложности, которую так стремятся редуцировать эти коды и карты. Постгуманистическая мысль в этом смысле является сразу и индексом и агентом сложности.

См. также: Антропизм / имманентный гуманизм; Постгуманистическая критическая теория; Критический постгуманизм; Инсургентный постгуманизм; Онтологический поворот.

Постгуманистическая критическая теория разворачивается на пересечении постгуманизма, с одной стороны, и постантропоцентризма – с другой. В первом случае предлагается философская критика западной гуманистической идеи «Человека» как якобы универсальной меры всех вещей, тогда как второй подход основывается на отрицании иерархии видов и человеческой исключительности. Это два одинаково значимых дискурса, но они отсылают к разным теоретическим и философским генеалогиям и порождают разные политические позиции. Их сближение в постгуманистической критической мысли производит цепь теоретических, социальных и политических эффектов, которые есть больше чем просто сумма их частей, и указывает на качественный скачок в новых концептуальных направлениях (Braidotti, 2013; Брайдотти, 2021).

Актуальность постгуманистической критической теории усиливается контекстом, в котором особую безотлагательность приобрело состояние антропоцена. Последнее, прочитанное в свете «Трех экологий» (2000) Феликса Гваттари, становится экологическим, социально-экономическим, а также аффективным и физическим феноменом беспрецедентных масштабов. Сочетание быстрого технологического развития, с одной стороны, и роста экономического и социального неравенства – с другой, создает насыщенный конфликтами ландшафт, отмеченный жестокими и бесчеловечными отношениями власти.