Метаметодологическая сторона является решающей для постгуманистической критической теории, которая, будучи практической философией, уделяет особое внимание критериям, необходимым для постановки экспериментов со способами ее как виртуального, так и конкретного применения. Общие концепты операционализируются в серии методологических положений. Первое из них – это практический, проблемно-ориентированный подход к философскому мышлению, открытому не-человеческим агентам и технологическому опосредованию. Во-вторых, мы нуждаемся в нелинейности номадического мышления, что подразумевает одновременное приложение творческих сил воображения и к работе, и к стратегии дефамилиаризации (Braidotti, 2013; Брайдотти, 2021). В-третьих, необходим транс- и сверхдисциплинарный подход к производству знания. Такой подход выступает в качестве номадического относительно дисциплинарной власти и направлен на эксперименты, а не на повторение традиции. В-четвертых, следует картографическая точность, влекущая за собой этическую ответственность. Наконец, постгуманистическая критическая теория предполагает сочетание критики с креативностью, в том числе и склонность к парадоксам, а также признание специфики художественных практик.
Говоря политически, постгуманистическая критическая теория – это практическая философия, нацеленная на то, чтобы собрать «исчезнувших людей», то есть она создает план встречи для субъектов с общими заботами и желаниями. Критическому мышлению требуется сконструировать свое сообщество вокруг общих аффектов и концептов коллективно вычерченных картографий власти. План композиции «мы» – сообщества номадических ответственных ученых – представляет собой общее рабочее пространство критических исследователей в области постгуманизма. Он выражает аффирмативное, этическое измерение становления-постчеловеком в качестве жеста коллективного самоформирования. Он актуализирует сообщество, связанное не негативными узами общей уязвимости, виной за унаследованное общинное насилие или меланхолией невыплачиваемых онтологических долгов, но в первую очередь совместной этикой становления. Постгуманистические критические мыслители связаны участливым признанием своей взаимозависимости со множеством человеческих и не-человеческих других.
См. также: Критический постгуманизм; Антропоцен; Трансгуманизм/постгуманизм; Инсургентный постгуманизм; Феминистская постгуманитаристика; Вне-человеческое; Радость (этика радости); Чудовище/нечеловеческое; Нео/новый материализм; Процессуальные онтологии.
Постчеловеческое состояние характеризуется повсеместной аутсорсинговой, офшорной эксплуатацией рабочей силы, невидимой экологической деградацией, которая разворачивается на протяжении десятилетий и даже столетий на землях, удаленных от большинства потребителей добываемых природных ресурсов, и растущим числом перемещенных лиц и диаспор. Разрушительные последствия этих насущных проблем имеют планетарный масштаб. Это ставит под сомнение адекватность и релевантность гуманистических репрезентативных и структурных конвенций в литературе и критике.
Постгуманистическая литературная критика (Taylor, 2013; Clarke, 2008; Thomsen, 2013; Badmington, 2011; Lee, 2014; Sheehan, 2015; Dinello, 2005) – это упражнение в трансдисциплинарности. Она вводит в критическое исследование монистический витализм, воспевающий мышление как создание новых концептов. Взаимопроникновение дисциплин зависит от остранения по отношению к привычным мыслительным приемам в текущей ситуации дисциплинарного раскола в гуманитарном академическом знании. Литература имеет решающее значение в этом объединении дисциплин, поскольку дополняет научные исследования, менее склонные или открытые к процессам становления или дифференциации в смысле делёзианской монистической онтологии.
В постгуманистическом литературоведении творчество и критика – это параллельная, динамичная практика, которая активирует, детерриториализирует устойчивые идентичности и формирует утвердительную и альтернативную субъектность. В тексте она отвергает линейность, ставит под сомнение существование Истины, а заодно и центральное место Человека. Линейность в виде слепого почтительного отношения к авторитету устоявшихся нарративов прошлого препятствует созданию новых концептуальных персонажей и фигураций. Это требует нелинейного видения памяти как воображения, а созидания как становления.
