Постчеловеческая сексуальность ставит под вопрос полезность самого понятия сексуальности и по этой причине распространяется на несоизмеримое количество областей, включая среди прочих феминизм, теорию ЛГБТКИА, териантропную и фабулированную-становлением субъективность. Эти области пересекаются в той степени, в какой сексуальность более или менее актуальна для политико-эстетических идентичностей субъекта (в потоке или в качестве точки зрения), и в той степени, в какой постчеловеческие идентичности и их отношения с полом и сексуальностью, а по сути, и само определение ими «пола» оспариваются. После осуществленной Фуко деконструкции сексуальности как социально-генеалогического проекта общественного контроля над телами и удовольствиями феминизм занялся сексуальностью в смысле ее изоморфной связанности с мужским удовольствием и фаллосом. Оба проекта показали, что в поле никогда не было ничего биологического или естественного. Фуко отказался от этого термина в пользу «удовольствия», Делёз и Гваттари – в пользу «желания», а феминистки вроде Иригарей и Кристевой – «наслаждения». Все они опираются на общую конфигурацию десигнифицированного и подвергшегося дерегуляции тела, где ни одна из его частей не выступает в качестве доминирующего означающего для пола или гендера. Ранее таким означающим был фаллос, но также и объявленные вне закона как запрещенные, так и разрешенные сексуальные действия всех частей тела по отношению друг к другу. Их также объединяет отказ от производящего действие субъекта, поэтому всеобъемлющая бинарность гетеронормативности и гомосексуализма с ее модерной историей, от преступной аберрации до положения равноправного нормализованного субъекта, в данном случае не работает. Характерно, что постчеловеческая сексуальность полностью освобождена от связи между полом и репродуктивным поведением, поскольку она ренормализует гендерные роли внутри репродукции, так как последняя антагонистична постгуманистическому воспеванию гибридов, а они бесплодны, и в силу нечеловеческой защиты вымирания человека по причине перенаселения. Постчеловеческая сексуальность высоко ставит связность между сущностями, которые могут быть двумя или двумя частями в одном или двух ассамбляжах, чтобы создать воображаемые потоки желания, а «два» просто знаменует собой ниспровержение доминирующей сингулярности фаллоса, хотя постчеловеческая сексуальность и не ограничивается двоицей. В этом смысле «два» просто означает больше и меньше одного, положение, до которого так называемая кастрированная женщина была низведена в психоанализе. Постчеловеческая сексуальность также ценит пространство между этими двумя как этическое место желания, которое Иригарей называет «слизистой оболочкой». Эта модель вульвы в виде двух наборов из двух губ демонстрирует прикосновение к себе, желание без бинарностей господства и подчинения, а пролиферативные части указывают как на безграничную природу сексуальности, так и, будучи губами, на дискурсивное регулирование, действующее в разговорах о сексуальности. Вот почему Фуко и Лотринже утверждают, что мы слишком много говорим о сексуальности. Наше общество насыщено сексуальностью, но реальные тела, удовольствия, интенсивности и то, что составляет сексуальное, были в значительной степени аннигилированы чрезмерным акцентом на описании, коммодификации и маркетинговых качествах сексуальности как концепта, абстрагированного от тел и удовольствия в процессе воспитания послушных потребителей. Оба теоретика выступают за молчание как ответ на вопрос о сексуальности, феминистки же часто используют игру с языком (в поэзии и искусстве), чтобы отразить игривые эксперименты защитниц постчеловеческой сексуальности.
