Рационалистический антигуманизм – альтернатива этим позициям. Он стремится извлечь нормативное ядро гуманизма из его сцепления с биологической и исторической контингентностью человеческого вида (противостоя тенденциям 1 и 2), чтобы четко артикулировать и защитить аспекты остаточного гуманизма, обнаруживаемые в трансгуманизме критическим и спекулятивным постгуманизмом (Wolfendale, в печати). Он делает это, исследуя связь между объяснительными программами кантианской критики и искусственным всеобщим интеллектом (ИВИ) (Adams et al., 2012), с одной стороны (опираясь на тенденцию 3), и отвергая теологическое равновесие, предполагаемое каждой нормативной апелляцией к природе (Brassier, 2014b: 485), – с другой (опираясь на тенденцию 4).
Его рационализм заключается в утверждении тех черт гуманизма, что выступают следствием идеи, будто человек определяется способностью рациональной агентности. Он понимает функциональное различение животной чувствительности и человеческой разумности в терминах различия между достоверным дифференциальным откликом (когда говорят, например, что «х есть красное» в присутствии вещей данного цвета) и концептуальной компетенцией (например, понимание того, что «х есть красное», означает, что «х – не зеленое») (Brandom, 2009: 200–206), или «способностью вовлекаться в дискурсивные практики» в более общем смысле (Negarestani, 2014a: 429–438). Он видит нормативный разлом между природой и культурой в терминах автономии, или способности к индивидуальному либо коллективному самоопределению (Brassier, 2014b).
Его ингуманизм состоит в неприятии тех черт гуманизма, что являются следствием причисления вышеупомянутых способностей к биологии, психологии и культурной истории homo sapiens: он рассматривает разум как абстрактный протокол, функционально воплощенный технолингвистической инфраструктурой человеческой культуры (Negarestani, 2014a: 452–460; Wolfendale, в печати). Он считает свободу «мятежной силой», вырвавшейся из эволюционных преадаптаций и переформатировавшей человеческий вид в подходящую процессинговую платформу (Singleton, 2014: 504–507; Wolfendale, в печати). Именно эта попытка локализовать внутри гуманизма посторонний вектор, который выталкивает его за собственные границы, требует приставки ин-, а не анти-, пост- или даже транс-. Стоит уделить внимание тому, как Негарестани рассматривает Фуко, описывая эту динамику:
«Общая волна, что стирает нарисованный на песке автопортрет человека, ингуманизм есть вектор ревизии. Он занят постоянным пересмотром того, что значит быть человеком, удаляя его предположительно самоочевидные характеристики и сохраняя в то же время определенные инвариантности».
Negarestani, 2014а: 427В той мере, в какой понятие человека артикулирует культурное понимание нами самих себя, оно не просто подвержено пассивным изменениям – как мы это видели в переходах между доклассической, классической и модерной эпохами, – но открыто для активного пересмотра в соответствии с нормой коллективного самоопределения. Ингуманизм обращает приверженность гуманизма к самоопределению против нее самой, развивая последствия этой радикальной возможности пересмотра.
Теоретическое следствие состоит в рассечении эмпирико-трансцендентальной двойственности и обновлении трансцендентализма: необходимо, «выходя за рамки не только психологизма или историзма, но и всех конкретных форм антропологических предрассудков, попытаться вновь поставить вопрос о границах мышления, вновь связав его, таким образом, с проектом всеобщей критики разума» (Foucault, 2002: 372; Фуко, 1994: 362). Инвариантности, не подлежащие пересмотру в процессе самоопределения, – это именно сами условия возможности как пересмотра, так и самоопределения. Это рассечение «человека» извлекает универсального субъекта классического рационализма из его эмпирической оболочки. Оно вырывает маскулинную, буржуазную и европейскую специфику, скрытую за предполагаемой потусторонностью этого субъекта, из его абстрактной операционной формы и не оставляет ничего, кроме набора функций, которые могут быть реализованы в самых разных материальных субстратах и формах жизни. Люди, животные, пришельцы и машины одинаково могут принять на себя роль разумных субъектов и автономных агентов, пока обладают соответствующими способностями. Связь между кантианской критикой и ИВИ лежит в их стремлении к обеспечению самого минимального описания этих способностей: функциональной диаграммы того, что должно сделать нечто, чтобы вообще иметь способность к мысли и действию.
