Но всего пара минут этого немого диалога между ними. И пусть все так неожиданно для нас всех. Но сын признает отца. Быть может, всему виной подобранный момент. И пусть в пять лет еще сложно осмыслить происходящее и вникнуть в самую суть случившегося, но он не настолько глуп, чтобы не понять, что произошло нечто крайне серьезное и судьбоносное. Илья улыбается, а его отец не скрывает облегчения. Они беседуют о чем-то бессмысленном. Все еще с огромной дистанцией. С невидимой стеной, что стоит между ними. Но ребенка легко отвлечь, и уже вскоре шумное веселье начинается за столом. Дети галдят, хомячат вкусности, а я как была в прострации… так и застряла там. Наблюдаю за происходящим, будто робот отвечаю на вопросы сестры, но смотрю не в глаза, а сквозь нее, вижу не четкие картинки, а словно лишь очертания. Я здесь, но потеряна в собственном теле.
— Ильюш, я пойду, поговорю насчет твоего торта, хорошо? Не теряй меня, — поцеловав в щеку сына, громко хрустнув позвонками, иду в поисках персонала. Проклиная высокие шпильки и сильную боль в пояснице. Недосып и ограниченные средства в кошельке. Проклиная чертову пиццерию и нехотя признавая, что возможно, это наилучший для сына исход. Как бы там ни было, но каждому ребенку нужен и отец, и мать в равной степени. Все явно не настолько плохо, как я себе рисую. Для Ильи. Для его будущего. Но для меня — катастрофа глобального масштаба.
Похожая на тень самой себя, наконец нахожу нужных мне людей. Попросив полчаса до выноса торта, просматриваю пропущенные вызовы на телефоне. Забившись в угол между комнатой персонала и выходом в общий зал. Достаю из сумочки блокнот и начинаю подсчитывать, сколько заработаю на заказах, что висят на ближайшую неделю, и хватит ли этого на оплату квартиры и кучи необходимых мелочей. Понимаю, что снова буду вкалывать как ломовая лошадь, дабы выползти из ямы, в которой оказываюсь, благодаря желанию подарить роскошный праздник для ребенка.
Все в привычных серых тонах, неизменных за прошедшие годы. Вроде и не херово настолько, чтобы жаловаться на черную полосу, но как-то белой совсем не видно. Беспросветность моего существования давит, и я с каждым днем все больше думаю, где же он, мой предел. Когда все, что выпало на долю, доломает меня полностью? И быть может, появление Леши является последней каплей? Какой-то чертовой жирной точкой в написанной кем-то главе моей жизни?
Затяжная депрессия — уже давно привычное состояние, и мне явно пора прекратить витать в собственных нерадужных мыслях, ибо я снова пропускаю момент, когда остаюсь не одна в своем углу.
— Все прошло лучше, чем я ожидал.
Почему нельзя просто сию же секунду провалиться под землю? А? Я и без того как оголенный нерв. Дерганая и загнанная по самое не могу, еще и он появляется, словно контрольный в голову. Сидел бы себе за столом, изображая примерного семьянина, и не трогал меня.
— Не тебе ведь потом разгребать последствия, — зло и откровенно устало отвечаю, вытягиваясь во весь рост, перестав подпирать стену. Не смотрю на него. Не хочу. Продолжаю вести подсчеты, вычеркиваю несколько заказов, понимая, что все же переоценила себя и не успею в назначенный срок. Прямо перед ним созваниваюсь и переношу даты, либо вообще отменяю. Бесконечно долго ищу компромиссы и даже делаю скидки, которые не совсем уместны.
Слышу, как официантка говорит, что торт через пять минут будет готов к выносу. Понимаю, что не время сейчас решать проблемы и нужно расслабиться, ведь сынуле сегодня пять лет. Он взрослеет так быстро, что я не поспеваю расти с ним же морально. И надо радоваться или горевать о том, как быстро летит время. А я стою в полумраке, щурюсь и свечу себе мобильником в записную книжку, игнорируя стоящего совсем близко Лешу. Пытаюсь дышать через раз, чтобы чертов запах его парфюма не сумел пробраться мне в легкие. Ни к чему. Вроде и не цепляет он так, как раньше, и не вспыхиваю я от одного лишь взгляда, но воспоминания… они готовы прогрызть себе дорогу из закромов и ворваться вереницей картинок в голову.
— Рано или поздно, но поговорить нам придется — и о многом, — снова делает попытку заговорить. Расставив ноги на ширине плеч и сунув руки в карманы. — Лина, ребенок не виноват в том, что произошло между нами.
— Слушай, ну вот зачем тебе все это? — Даже не пытаюсь скрыть раздражение. — У тебя маленькая дочь. Любимая жена, которую ты знаешь с пеленок. Идиллия прям. Нахрена тебе мы? Ну, потешил ты свое самолюбие, поставил сына в известность. Что теперь? Будешь разрываться на две семьи?
— Я тебе еще раз повторяю: я хотел от тебя ребенка, — с глухим рычанием отвечает, придвигается ближе, подавляет, как и раньше, своей аурой, а мне становится смешно. И горько. Горько и смешно. Влияет ведь на меня. Пусть совсем немного. Каким-то слабым отголоском, однако утверждать, что за прошедшие годы выветрилось до последней крупицей каждое ощущение от его присутствия, я не могу.
