– Как думаешь, скучать по тому времени, в котором никогда не жил – это вообще нормально? – Она оторвала взгляд от кресла и повернула голову в мою сторону. Я снова подумал о молодой Грейс Слик, Вудстоке, коммунах хиппи, минивэнах и кивнул ей в ответ.
– Пожалуй, да, – и вдруг вспомнил. – Кстати, у твоего отца отличный вкус по части музыки. Пока ты спала, я отыскал на чердаке ту самую коробку с винилом, про которую он мне говорил.
– Представь, до того, как папа сказал тебе про неё, я и не знала, что он собирал пластинки.
Она снова перевела взгляд на старое кресло и замолчала.
– На самом деле я очень мало о нём знаю. Папа почти ничего не рассказывал о том времени до того, как встретил маму, а я и не спрашивала. Он всегда заботился обо мне, знал где я, что со мной, но всё наше общение, по сути, сводилось к интервью: папа задаёт вопрос, я отвечаю. Для него было важно, чтобы мы говорили. Знаешь, он такой человек, которому хочется излить душу. Папа всегда был готов выслушать и понять, но в этом и проблема – ты вскоре забываешь, что он не только губка, впитывающая всю твою жизнь до мелочей, что он тоже из плоти и крови. Он будто и сам об этом забывал, – Она вздохнула.
– Почему ты говоришь о нём в прошедшем времени?
– Не знаю, мы виделись с ним сегодня утром, но у меня такое чувство, что это было лет сто назад. Как проснулась, внутренние часы будто с ума сошли.
Я взглянул на кресло, точнее на расположившийся в нём невидимый Сон и подумал, что пора бы уже дать ему закончить свою историю и вежливо попросить нас покинуть. «Прощу прощения, мистер Сон, но ваше присутствие плохо сказывается на внутренних часах моей девушки».
– Ладно, слушай дальше, – продолжила Она. – Торговая улица вскоре закончилась, а я всё шла от фонаря к фонарю, от одного тусклого огонька к другому, пока не дошла до последнего. Встала посреди улицы и не знаю, что делать дальше. Никакой подсказки. И вдруг ясно ощутила на себе чей-то взгляд. Мне стало казаться, будто кто-то следует за мной по пятам. Смотрю по сторонам – никого нет. Но этот взгляд ощущаю на себе, будто точка на моём теле, куда он направлен, стремительно теряет тепло. Пытаюсь её нащупать, а она всё меняет своё расположение, и я совершенно не понимаю откуда за мной наблюдают. Ветер поднялся, стало так холодно, что меня затрясло всю. Прислонившись спиной к обшарпанной стене ближайшего дома, я сползла вниз и обхватила колени руками.
Тогда и появился он, тот манекен в цилиндре с витрины. С лестницей на плече, бидоном и фонарём. Двигался он так, будто был смертельно болен, то и дело вздрагивая, передёргиваясь и бренча своей поклажей. Лица не разглядеть. Прошёл мимо меня, будто и не заметил. В нос сразу ударил запах керосина. Он остановился у последнего зажжённого фонаря и очень медленно, то вытягивая голову, то делая ей еле заметный рывок, добрался взглядом до тусклого огонька и застыл. Казалось, его цилиндр весил тонну, и он прилагал невероятные усилия, чтобы только посмотреть на свет.
Ощущение, будто за мной наблюдают никуда не пропало, холодная точка то сводила плечо, то перебиралась на спину, то метила в ноги. Мне вдруг почудилось, что та дыра, из которой я выбралась на улицу, снова открылась. Совсем на чуть-чуть, будто нечто, пытаясь пробраться сквозь запечатанный тоннель вслед за мной, выцарапало себе брешь и сейчас смотрит на меня. Брешь затягивается, но оно тут же пробивает новую. Они возникают то на стенах зданий, то на мостовой, незаметные для глаз, но их пронизывающий холод оставляет отметины на моём теле. Я ведь убегала от чего-то? Но от чего?
Простояв минут пять, а может и все полчаса – точно не сказать – манекен двинулся к следующему фонарю и так же, еле подняв взгляд, застыл возле него.
Я взглянула на небо – ни луны, ни звёзд, только беспросветная темнота, будто город накрыли плотным чёрным покрывалом. Но чем дольше я вглядывалась в него, тем больше мне казалось, что там никогда ничего и не было. Солнце никогда не вставало из-за горизонта, не наступало утро, люди никогда не просыпались, не распахивали занавески на окнах, не жмурились от яркого света, не завтракали. Просто спали и видели один сон на всех, в котором было всё то, что мы называем реальной жизнью. Чем прозябать в темноте, они выбрали беспамятство и грёзы. Выбрали мир, где солнце встаёт и садится, где небо меняет цвет, а ночью достаточно лишь поднять голову, чтобы увидеть звёзды. Проводишь пальцем от одной к другой, и вот, уже намечаются контуры какого-нибудь динозавра. Так и живут там: учатся в школах и институтах, продвигаются по карьерной лестнице, заводят семьи, берут квартиры в ипотеку, напиваются вдрызг на вечеринках, смотрят паршивые фильмы ни о чём, слушают пластинки, улыбаются друг другу, ищут смысл жизни, мечтают. И верят, что утро всегда наступит.
Почему же я так не могу? Почему я проснулась в этой продуваемой всеми ветрами темноте? Что со мной не так?
