Шёл август две тысячи семнадцатого. Неспешно прогуливался и будто бы совсем не собирался заканчиваться. Сто лет прошло с революции, пятьдесят с «лета любви». Первое событие записало себя в учебники истории, второе же осталось на полках коллекционеров винила и в памяти уже почти вымершего поколения хиппи. Я не питал страсти к изучению истории с её войнами и политическими дрязгами, а к музыке шестидесятых, напротив, испытывал особые чувства. Иногда даже казалось, родись я на полвека пораньше – точно бы нашёл своё место в этой жизни. Глупость, конечно, но если бы ко мне явился джинн из «Тысячи и одной ночи», я бы вряд ли отказал себе в том, чтобы побывать там. Слишком большой соблазн.
Она же с удовольствием шерстила книги о начале двадцатого века. Её привлекали даже не столько ключевые события того времени, сколько сам его антураж. Даже сны, и те то и дело отправляли её бродить по дореволюционным улицам.
– Мне снова приснилось, что я была там, – сказала Она, отодвинувшись к краю дивана и подогнув под себя ноги.
Я присел рядом и обнял её.
– Рассказывай, пока не забылось.
– Первое, что я помню, это как выползаю из какой-то дыры в стене, – начала Она. – Темно, холодно и болят коленки. Точно не помню, но по ощущениям очень долго ползла и была счастлива наконец выбраться наружу. Только сделала шаг вперёд, как мимо меня пронёсся экипаж, запряжённый парой лошадей. Огромная такая карета, чёрная. И лошади тоже как уголь, каждая со слона, не меньше. Наверное, они бы запросто и перегруженный товарняк утащили на край света. Громыхает всё так, что мёртвого можно разбудить. Я от страха в стену вжалась. Ощупываю её ладонями, а дыры уже и нет – будто заросла.
– Интересно, откуда ты всё-таки вылезла? – вставил я.
– Из какого-то ужасно тёмного места. Так хотелось хоть крошечный огонёк увидеть, хоть искорку. Даже ночной город после этой дыры выглядел как самое светлое место в мире, а ведь там и освещения-то почти никакого. Только закопчённые фонари тусклой гирляндой тянутся вдоль тротуаров в ту сторону, куда экипаж промчался, а в обратном направлении ни один не горит. Вот я и пошла на свет. Сначала сплошь каменные дома, будто нежилые – где кончается стена и начинаются окна не разобрать, а может их и не было вовсе. Потом свернула на торговую улицу – там уже кое-где витрины освещены. На ближайшей ко мне несколько больших стеклянных шаров с синей водой, да пара керосиновых ламп подсвечивают их сзади. Похоже на аптеку. Подошла поближе – и правда «аптека» выведено прозрачными буквами по низу витрины. Поднимаю глаза, а там девочка лет семи с длинными светлыми волосами. Стоит бедняжка в одной ночной рубашке и на руки дышит, чтоб согреться. Я сначала ничего не поняла. Говорю «привет», а она молчит и всё так же рот маленькими ручонками прикрывает. Я дотронулась до стекла рукой, и она тоже – стоим такие ладонь к ладони, и тут до меня доходит, что это отражение. Совсем не я, но отражение-то моё, понимаешь? Очень странное ощущение.
Я уткнулся носом в её волосы, глубоко вдохнул их запах и подумал, каково это – смотреть в зеркало и видеть там совершенно незнакомое лицо, но в голову так ничего и не пришло. Всё то время, пока Она говорила, её взгляд был прикован к креслу напротив.
– Что ты там все нюхаешь? – спросила Она, чуть повернув голову в мою сторону. Взгляд скользнул по мне и снова устремился к пустому креслу. Казалось, там обосновался невидимый собеседник, который транслировал для неё невесомые образы из какой-то иной вселенной, а уже Она облачала их в слова и передавала мне. Как орбитальная станция: «Хьюстон, приём, как слышно? Мы получили сообщение извне, идёт обработка, скоро все данные будут у вас». Так мы и сидели какое-то время втроём: я и Она на диване, а её Сон в кресле напротив. Данные передавались с явной задержкой.
– И что было дальше? – не вытерпел я.
– Другие витрины, и на каждой из них эта маленькая девочка. Вот она в компании огромного чучела медведя, вокруг которого разложены меха. Затем меж двух манекенов в смокингах с бабочками. Оба с тонко очерченным аристократическим лицом из воска: у первого оно наполовину прикрыто тенью от цилиндра, видна только тонкая полоска усов над верхней губой; второй без головного убора, чёрные волосы зачёсаны назад с идеальным пробором слева, напоминающие перевёрнутый логотип фирмы «Найк» дуги бровей, глаза из тёмного стекла, монокль. Смотрит на меня оценивающе-высокомерно, будто говорит «тебе всё это не по карману». При таком скудном освещении не отличить от живых. Ничего общего с тем хламом, который стоит у нас в торговых центрах. Смотришь, и будто правда пара снобов остановились поглядеть на простых обывателей из-за стекла, но, как назло, никто не проходит мимо. Ни одной живой души на улице.
– Что сказать, время из многих вещей сделало жвачку. Больше бутиков с одеждой, вырастает потребность в манекенах, спрос рождает массовое производство, на смену тонкой работе приходит практичность, и вот, с конвейеров выезжают безликие вешалки по образу и подобию.
