Когда-то и Юрко Баляба так считал — как две капли. Но что-то вдруг произошло, что-то сталось такое — прозрел и уже не находил в сестрах ничего похожего: к одной его постоянно влекло, на другую смотрел равнодушно. Считал, между ними огромная разница, и удивлялся, как это люди не замечают такой очевидности. Родинка на шее Нины, размером не более булавочного укола, для него имела кто его знает какое славное значение. По ней, кажется, может различить Нину с любого расстояния.
— Нет, все-таки как узнаешь?
— Слышала про телепатию? — шутит Юрко.
— Фу, я справди пытаю! — обижается девушка.
— И я справди. Слышала?
— Краем уха.
— Ты всегда думаешь: хорошо бы, подошел ко мне вон тот высокий хлопец с тонкими длинными усами. Так?
— Перестань!..
— Я серьезно спрашиваю: так?
— Пускай так.
— Я ловлю эти импульсы и подхожу.
— Фу, скучный! — отмахивается Нина.
По виду сестры действительно похожи, но характерами весьма разные. Нина быстра, порывиста. От слез к смеху у нее короткая дорога. Нана замкнута, спокойна. Прежде чем сделать дело, основательно его обдумает. Нина может сказать в запальчивости:
— Гляди, Юрко, если спутаешь меня с Наной, я ей глаза кислотой выпеку, чтоб была заметнее, чтобы не ошибался!
Нана никому и никогда такого о сестре не скажет.
Они миновали Старую Петровку и, не доезжая до Новой, свернули по слабо накатанной дороге вправо. Покачавшись какое-то время на ухабах, достигли шляха, который, следуя вдоль берега Берды, выводит к морю. Шлях ровный, широкий. По нему снуют машины, вывозящие песок для строек. По ту сторону Берды, на правом ее берегу, расположен скотный баз. Подоенные, напившиеся из реки коровы, жмурясь от зноя, лениво перетирают зубами жвачку, обмахиваются хвостами. Ужаленные слепнем, в сердцах дрыгают ногой. Иные же, сорвавшись по-сумасшедшему с места, бегут к гирлу реки, где темной стеной поднимаются камыши. Круша и ломая заросли, чешут зудящие от укусов бока.
Мотоцикл катится ровно, без качки. В носу уже щекочет солоновато-йодистой волглостью, налетающей с моря. К запаху моря примешивается илисто-камышовый настой, которым потягивает от Берды. Пахнет разогретым песком, знойными солончаками. Издали, со стороны птицефермы, доносится кисловато-прелый утиный дух.
Для Юрка море всегда пахнет бычками. Этот запах вошел в него после первой поездки к морю.
…Вскоре после покупки отцом мотоцикла приехали вдвоем поутру в Новую Петровку, подрулили вон к той деревянной пристани, которая хорошо различима отсюда. Знакомый отцу рыбак, хромая на скрипучем протезе, вынес из сарая весла, указал лодку. Она лежала в ряд с другими на песке, перевернутая вверх днищем. Лодку поставили на киль, поволокли по хрустящим ракушкам в воду. Взяв снасти, погребли далеко на простор.
Бычков ловили закидушками. Наживкой служили малые песчаные рачки. Леска крепилась к короткому прутику, который втыкался в расщелину кромки борта и был чуток к подергиванию. Когда клев прекращался, отец ложился на спину, вытягиваясь вдоль банки, закидывал руки за голову, смотрел на тающие облака. Юрко приставал к нему с дотошными расспросами:
— Папка, а воевать страшно было?
— Страшно, сынок.
— А як страшно?..
Антон долго молчал, не отвечая сыну, — не мог найти короткого ответа. В памяти всплыл первый бой, шлюпка на рострах, в которой лежал после боя, не веря в то, что после такого огня остался жив.
— И тело немеет, и разум теряется.
— На яких пароходах плавал?
— На кораблях… — поправлял отец.
— Нехай на кораблях! А на яких?
— На эскадренном миноносце.
— И только?
— На торпедных катерах.
— Тебя топили? — Сын впивался в отца темнеющими от испуга глазами.
— Случалось.
— И как же ты?..
— Выплывал.
Юрко, кинув взгляд на море, удивлялся:
— У-ю-ю!.. Столько воды переплывал?!
Антон поводил плечами:
— Раз надо…
— А сколько ты фашистов убил?
— Не считал.
— Як так? — Юрко удивленно расширял глаза, поднимая густые темные брови чуть ли не до самого чубчика, прикрывающего лоб белым гребешком.
— Подорвешь корабль. Но сколько там погибло, сколько спаслось — разве проверишь?
— А раны у тебя есть?
— Рубцы остались.
— Покажи!
— Разве ты не видел?
— Покажи! — настаивал Юрко.
Антон снимал майку, переворачивался на живот. Увидя лиловые закраины глубокой когда-то раны, расположенной на правом боку, Юрко сперва торопел от боязни, затем, смелея, тянулся к давно зажившей ране, дотрагивался до нее пальцами. Антон чувствовал, как от легкого сыновьего прикосновения искристым холодом обдает все тело. Постепенно, казалось, пальцы сына теплели, и Антону становилось до слез щекотно от той теплоты…
Когда мотоцикл завяз в песке и остановился, обессиленный, Нина выскочила из коляски и, на ходу снимая кофту, переступив через юбку и оставшись в белом лифчике и темных трусах, кинулась в воду. Голова ее по-прежнему была закутана платком. Нина поплыла саженками. Широко и мощно вымахивая руками, удалялась от берега, держа направление на небольшое суденышко Петровского рыбколхоза — пустое суденышко, находящееся на якорной стоянке.
Юрко догнал ее у самого траулера. Тяжело дыша, спросил:
— Ты куда?
