— В Турцию! — хохоча и брызгая ему в лицо, ответила Нина.
— Сдурела девка!
— А что?
— Давай отдышимся.
— Я не уморилась.
— Хватайся за якорный канат!
— Была охота!
Нина перевернулась на спину, погребла в сторону кормы. Сперва ввалилась в шлюпку, стоявшую на бакштове (на буксире), затем по канату влезла на корму траулера.
— Давай подниму!
Прилегла грудью к невысокому фальшборту, низко опустив к воде правую руку. Когда волна качнула суденышко и накренила его на борт, Юрко поймал ее руку. Оттолкнувшись всем телом от воды, схватился свободной рукой за фальшборт. Отпустив руку Нины, подтянулся и, легко выжавшись, прыгнул на палубу.
Он стоял перед Ниной нескладный, костистый, чуть сутулый. По тонким, низко свисающим хвостикам его усов скатывались капли. Незагруженное судно едва покачивалось на некрупной зыби. Раскаленное зноем, оно пустило из пазов смоляные подтеки, густо источало пеньковый и рыбий запахи.
Нина, больно стукнув Юрка по голому плечу, метнулась на надстройку.
— Догоняй!
Юрко подался за ней. Легко настиг ее, притиснул спиной к рулевой рубке, отстранил взмокший платок, закрывавший лицо.
— Закуталась, турчанка!
Полные губы Нины дрогнули, изломились в какой-то виноватой улыбке. Юрко прижался к ней, ощутив под сырым прохладным лифчиком твердые груди, впился губами в лихорадочно-горячие солоноватые губы. Она с усилием отстранила его, жарко выдохнула в лицо:
— Пусти, сумасшедший… Так же задохнуться можно.
У Юрка́ пошли круги перед глазами.
Долго молчали, стыдясь охватившего их чувства. Первой заговорила Нина.
— Как ты надумал меня украсть? — вернулась она к первоначальному разговору, но теперь уже без обиды, пускай и притворной, а с явным одобрением в голосе. — Как решился?
— Решился!..
— И не боишься, что люди скажут?
— Что я, замужнюю украл? Свою взял.
— Свою?
— А то нет?
— Богато воды утечет, пока твоей стану.
— Разве не моя?
— Пока нет.
— Чья же ты?
— Отца-матери дочка.
— Я думаю с тобою пожениться…
— Усы не выросли!
— Вот они! — Юрко погладил и одну и другую усину.
— Чересчур тонкие.
— Ничего, разрастутся…
— И время не приспело.
— Як не приспело?
— Школу не кончила.
— Я подожду.
— Тебе осенью на службу.
— Ты подождешь.
— Так и будем в жданки играть: то ты меня, то я тебя?
— Что ж робить?
— Не знаю. Побачимо…
Не сговариваясь, пошли на корму, отодвинув навал пеньковых тросов, улеглись загорать у лебедки. Горячая деревянная палуба была пропитана перекисшим, застарелым рыбьим запахом. На стенке фальшборта, на стойках лебедки поблескивала мелкими серебристыми монетками чешуя. Юрко лег на спину, раскинул руки, зажмурил глаза. Нина, приподнявшись на локтях, не отрываясь глядела в его лицо. На длинных ресницах сомкнутых глаз заметила крохотные, вспыхивающие под солнцем капельки-искры. Ресницы темные, как брови, усищи тоже темные, с рыжеватинкой. А вот чуб — ярко-белый, явно чужой.
— Юр!
— Га?
— Чудной ты какой-то.
— Посмейся.
— Правду кажу, чудной.
— Чем же?
— Не пойму, ты чернявый или белявый?
— Метис.
— Что значит метис?
— Вроде Лазурки.
— При чем тут Лазурка?
— Кожа черная, как у арапа, чуб рыжий. — Юрко отвечал, не открывая глаз, только веками подрагивал. На тощих скулах просвечивал темноватый румянец.
— Юр!
— Га?
— Знаешь, який у тебя чуб?
— Який?
— Ячневый! — Нина захохотала придушенным смехом, добавила: — Тебя коровы сжуют!
— Коров я не боюсь.
— А кого боишься?
— Девчат боюсь.
— Так я и поверила!
— Боюсь.
— Неправда. Ходишь перед ними, задрав голову, как верблюд перед овцами.
— Это я с перепугу… Знаешь, у каждого есть своя форма самозащиты, — слабо усмехнулся Юрко, еще сильнее зажмуривая глаза.
Нина твердила свое:
— Они тебя боятся. Но каждая исподтишка гадает: вот бы взнуздать такого!
— Верно говоришь?
— Спроси любую!
— И не догадывался.
— Куда уж тебе догадаться! Ты ж с Лазурной всегда на подмостках, над всеми. Артист! Поешь, а людей и не бачишь.
— Зато тебя хорошо вижу.
— Покамест…
— Как так — покамест?
— Уйдешь на службу — и поминай как звали!
Юрко открыл глаза, приподнял голову. Он ослеп с непривычки, не различал Нининого лица в сплошном оранжевом свечении.
— Ты про что говоришь?
— Про то самое…
— Дуреха!..
Нащупал в солнечном половодье ее голову, закутанную успевшим высохнуть платком, попытался дотянуться до лица губами, но она поторопилась прилечь лицом ему на грудь, увернулась как будто, и в то же время ее жест не обидел его.
Умолкли на какое-то время. Обдавая Юрка щекотливым дыханием, Нина снова заговорила, и снова о том же:
— И Лазурку призывают?
Он глубоко вздохнул, шевельнув Нинину голову:
— Вместе идем.
— И служить вместе проситесь?
— Будем проситься, а как получится, кто его знает.
— Хорошо бы вас разлучили! — откровенно высказала свое желание Нина.
— Ты что? — удивился Юрко.
— Он такой, как его батько!
— Какой — такой?..
— Баламут!
— Откуда ты взяла?
— Уже не одна дивчина от него плачет.
— Так я же не дивчина, — Юрко попробовал перевести разговор в шутку.
— Он и тебя с толку собьет… По жинкам зачнет таскать.
— Не бойся.
— Я его знаю!..
