Потерянное письмо полностью

Себастьян прибыл в середине вечера в своей парадной форме, сознавая, что в ней он выглядит намного больше, намного устрашающе. Он был не в настроении обмениваться вежливыми любезностями об Индии. Его присутствие было проявлением вежливости по отношению к матери капитана Феллоуза, не более того. Он сидел на заднем сиденье с мрачным лицом, слушая небольшую подборку певцов и музыкантов, большинство из которых, как и ожидалось, были молодыми леди, стремящимися продемонстрировать свои скудные таланты.

Но когда последняя молодая леди закончила играть на пианино и сделала реверанс перед небольшой толпой, джентльмен впереди поднялся на ноги. “Послушайте, леди Денхолм, ” обратился он к хозяйке. — Почему вы не попросили мисс Стаффорд петь?”

Последовал короткий обмен смехом между леди Денхолм и несколькими джентльменами в зале. Поклонники мисс Стаффорд, предположил Себастьян.

Он не ошибся.

Только тогда он увидел ее. Она сидела в дальнем правом переднем углу, скрытая среди огромных вечерних платьев с пышной юбкой окружавших ее дам. Она встала, явно смущенная всеобщим вниманием, но без ложной скромности. У нее были роскошные каштановые волосы, искусно уложенные заколками, инкрустированными драгоценными камнями, и самые голубые глаза, которые Себастьян когда-либо видел. Она повернулась и улыбнулась толпе. Искренняя улыбка, несмотря на ее румянец, и которая показала наличие двух очаровательных ямочек на щеках.

И он был околдован. Не потому, что она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел, хотя она была довольно хорошенькой, а потому, что она буквально искрилась теплом и светом. Она одарила своих поклонников взглядом, полным добродушного упрека, а затем, перекинувшись парой слов с хозяйкой, подошла к пианино.

“Кто будет аккомпонировать мне?” спросила она.

Не утруждая себя ожиданием других добровольцев, девушка с волосами цвета черного дерева вышла из толпы и скользнула к месту за пианино. Пенелопа Мэйнуэринг, узнал он позже. Бриллиант чистой воды и закадычный друг Сильвии. “Что ты будешь петь, Сильвия?” — спросила она голосом, буквально сочащимся скукой. “Балладу? Народную песню? Песню матросов?”

Все посмеялись над этим.

“Ирландский дух”, - ответила Сильвия. “Поверьте мне, если все эти очаровательные юные прелести. Потому что онf короткая, а мы все с нетерпением ждем ужина”.

Джентльмены запротестовали, самый громкий из них потребовал длинную песню о любви. Это был виконт Годдард. Худощавый, несколько бледноватый аристократ, по сравнению с которым его Себастьяна казался настоящим крупным грубияном.

Но тогда он не ревновал. Он знал ее недостаточно хорошо, чтобы ревновать. Он был просто околдован. Просто зачарован.

А потом она начала петь:

Поверьте мне, если бы все эти очаровательные юные прелести,

На которые я с такой любовью смотрю сегодня,

Изменились бы к завтрашнему дню и исчезли в моих объятиях,

Как исчезают волшебные подарки.

Ты все еще была бы обожаема, как в этот момент,

Пусть твоя красота увянет,

И вокруг дорогой руины каждое желание моего сердца

Все еще будет обвиваться зеленью.

У нее был низкий, бархатистый голос. Столь же веселый, сколь и соблазнительный. Она глубоко засадила крюк ему в грудь и начала медленно, неумолимо тянуть. Он наклонился вперед на своем сиденье, не сводя с нее глаз. Ее собственные голубые глаза блуждали по комнате, ни на ком не фокусируясь, пока она пела:

Пока красота и молодость принадлежат тебе,

А твои щеки не осквернены слезами,

Невозможно познать пыл и веру души,

Которым время лишь сделает тебя более дорогим.

Нет, сердце, которое по-настоящему любило, никогда не забывает,

Но так же по-настоящему любит до конца,

Как подсолнух обращаеся к своему богу, когда тот садится,

Тот же самый взгляд, который она обращает на него, когда тот снова восходит.