Потерянное письмо полностью

— Не принимает! Послушайте, Милсом…

Голос Джулии понизился до жалкого извиняющегося шепота.

— Мы обсуждали это, и вы пообещали, что окажете некоторую помощь! Если вы хоть сколько-нибудь заботитесь о моем брате, вы дадите мне пройти!

Себастьян услышал шорох дорогой ткани, когда Джулия протиснулась мимо его камердинера и ворвалась в комнату. Со вздохом смирения он поднялся со стула и повернулся к ней лицом.

А потом он замер.

Дверь в его комнату была открыта. Джулия шла к нему, Милсом стоял у двери с беспомощным выражением лица. А в холле, ее большие голубые глаза смотрели на него издалека, была Сильвия Стаффорд.

Себастьян внезапно почувствовал, как из его тела вышибло все дыхание.

Он узнал бы ее лицо где угодно. Оно запечатлелось в его мозгу на протяжении каждой ледяной ночи, каждого изнуряющего марша и каждой кровавой стычки. Это было последнее, что он увидел, прежде чем потерял сознание в грязи за воротами Джханси. Единственный образ, за который он цеплялся, когда был уверен, что вот-вот умрет.

И вот теперь оно было перед ним. Это милое, давно заветное лицо. Идеальный овал, очерченный тонкими скулами, прямой, элегантный нос и мягкий, чувственный рот. Однажды он уже целовал эти губы. Целую жизнь назад. И эти тонкие руки, которые сейчас так вцепились в ее шляпку, что побелели костяшки пальцев, когда-то ласкали его лицо.

— Можно мне взять прядь ваших волос, мисс Стаффорд? — спросил он ее в последний вечер, когда они были вместе. Он помнил это так ясно, как будто это произошло вчера. Это было на балу, который давали лорд и леди Мэйнуэринг. Он повел ее на прогулку в сад. Было полнолуние.

— Можно, — сказала она, покраснев. — Но, боюсь, вам придется отрезать ее самому.

Ее густые каштановые волосы были убраны наверх. Он впервые прикоснулся к ним дрожащей рукой, распустив пальцем один блестящий локон.

— Так нормально?

— По ощущениям, это довольно много. Может быть, вы могли бы взять немного меньше?

— Я возьму так много, — сказал он, аккуратно отрезая прядь маленьким перочинным ножом, — что вам нечего будет давать другим своим поклонникам.

Она посмотрела на него с насмешливой улыбкой.

— Неужели вы думаете, что я даю согласаие каждому джентльмену, который просит прядь моих волос?

— Обращались ли другие джентльмены с подобной просьбой?

— Да.

— А вы…?

— Нет, — сказала она. — Вы первый.

И затем она осторожно сняла одну из бледно-голубых шелковых лент со своего платья и дала ему, чтобы перевязать свежесрезанную прядь.

— Что вы будете с ней делать? — спросила она его позже.

— Держать рядом с сердцем, — серьезно ответил он. — И всякий раз, когда мне отчаянно захочется вернуться домой, я буду доставать ее и смотреть на нее. И я буду думать о вас.

Себастьян почувствовал, как его пробрала дрожь. Но это было не просто последствие глубоко печальных воспоминаний. Отчасти это была ярость. Отчасти ужас. Он стоял, пристально глядя на нее, показывая ей свое полное лицо. Как долго? Одну секунду? Две секунды? Достаточно времени, чтобы она могла ясно разглядеть его незрячий глаз и каждый жалкий шрам. Он отвернулся, инстинктивно подняв руку, чтобы прикрыть правую сторону лица.

А потом Милсом закрыл дверь.

— Ты не должен сердиться, Себастьян!

Джулия приблизилась, умоляюще прижав руки к груди.

— Если ты позволишь мне объяснить—

— Ей-богу, мне следовало бы свернуть тебе шею, — прохрипел он.

— И твою.

Он повернулся к своему вероломному камердинеру.

— Черт бы тебя побрал…

— Прошу тебя, не вини Милсома! Я заставила его рассказать мне о ней. У него не было выбора.

Себастьян слышал, как экономка в холле предложила проводить молодую леди в ее комнату. Послышались шаги, когда эти двое уходили. Он напряженно прислушивался к характерному голосу мисс Стаффорд, глубоко стыдясь себя за то, что так отчаянно нуждался услышать его, но вокруг была только тишина.

— И ты не можешь винить меня, — продолжила Джулия.

— Когда я узнала о пряди волос, которую ты хранишь, я не могла успокоиться, пока не услышала всю историю.

Покрытое шрамами лицо Себастьяна побелело от ярости. Он перевел взгляд с Милсома на Джулию и обратно. Что, черт возьми, его камердинер сказал его назойливой сестре? Что еще более важно, что, черт возьми, его сестра рассказала мисс Стаффорд?

— Убирайся, — прорычал он, надвигаясь на нее.

Джулия отступила за стул.

— Я уговорила ее остаться на месяц, — сказала она.

— Это все, на что я была способна. Она не может оставаться дольше из — за детей, понимаешь, и…

— Что?