Да, чуть не забыл сказать, что с материнской стороны во мне тоже течет грузинская кровь».
Я перечитал письмо два или три раза. Первое чувство, которое овладело мной было понимание того, что это был единственный документ, в котором можно было найти хоть какие-то сведения о моем отце, поэтому я тут же передумал сжигать его. Наоборот, мне надо было это письмо как-то передать адвокату, чтобы он отнес его Лидии на хранение. Я так и поступил. Вторым было то, что Петр Иванович действительно стал для меня дорогим человеком. Отныне я знал хотя бы одного человека, который был другом моего отца. У меня тут же возникло желание сказать ему, что я тоже хотел дружить с ним, но я сдержал себя и подумал, что все должно произойти само собой. В его воспоминаниях меня особенно затронул один эпизод, от которого на душе у меня стало тепло и приятно. Этот эпизод касалсяскаковой лошади, историю с которой связывали с именем моего отца, и о которой ходили легенды. Более всего, я был охвачен тем чувством, что если я действительно достойный сын достойного человека, то мне надо было сделать что-нибудь такое, чтобы это подтверждалось делом, а не оставалось простым пожеланием.
Рассказ Петра Ивановича у многих разбудил воображение, а возможно и желание стать хотя бы чуточку похожими на разбойника Дату. Это касалось и политических, и всех остальных, так как эта историяна всех произвела впечатления, без исключения. Несколько раз, сами сокамерники как-то застенчиво начали пересказывать друг другу, эпизоды из рассказа Петра Андращука, и не только потому, что находились под его впечатлением. Они, скорее ждали, что кто-нибудь первым скажет: было бы неплохо повторить такое и в нашей тюрьме. Если бы они, и не смоглив точности повторить то, что произошло в Тифлисе, то, с учетом их опыта, смогли бы сделать хотя бы что-нибудь подобное, и вырваться из заключения. Я больше, чем уверен, что если и не все, то большая часть находящихся в камере думала именно так. Не существует такого заключенного, который хотя бы раз не подумал об этом, если, конечно же, он не при смерти, и не лишен сил. Хотя, возможно, что и такой должен был мечтать умереть на свободе. В этом меня убедили направленные в мою сторону какие-то потаенные взгляды. На меня и раньше все смотрели доброжелательно, относились по-дружески, и всячески подбадривали меня. Но сейчас я ловил в их взглядах что-то такое, что заставило меня подумать о том, что в моем лице они видели разбойника Дату, что именно это и внушил им Андращук. Поэтому у них, наверное, и появилась надежда на то, что в один прекрасный день я скажу им, что я выдам им ключи. Не знаю, быть может, я ошибаюсь, но их пристальные взгляды постепенно убеждали меня именно в этом. Возможно, они уже и не верили, что я Сандро Амиреджиби, а, может быть, думали, что я ношу фамилию матери, хотя об этом меня никто не спрашивал: в тюрьме не принято задавать лишние вопросы.
В камере нас было шестнадцать человек, каждый ждал своего приговора уже много месяцев: как правило, суд растягивался на целый год. Со слов заключенных, большинство из них были невиновны, и выражали надежду на то, что их оправдают, хотя почти никто в это не верил. Благодаря стараниям суда тюрьма была переполнена, всюду на одну койку приходилось чуть ли не по два человека, кое-где и по три. Лишь в нашу камеру уже не заселяли людей, и, как мне кажется, в этом тоже была заслуга моих покровителей. Я имел в виду в частности Козина, хотя и Тонконогов не оставлял меня без внимания, и к тому же, он имел влияние на начальника тюрьмы.
Рецидивисты и политические заключенные не надеялись, что их оправдают, поэтому если кто и подумал бы о побеге, то в первую очередь они. В тюрьме тех и других было практически поровну. Впрочем, были такие времена, когда политических было даже больше. В нашей камере было несколько человек, кто попали в тюрьму из-за бытовых проблем. Они как будто свыклись с мыслью о том, что должны были отбить свой срокнаказания. Например, был такой Михаил Кулябко, который обвинялсяв убийстве любовника своей жены. Он был состоятельным человеком, у него было свое дело, оказалось, что его наемный работник склонил к сожительству его жену. Как громогласно рассказывал Кулябко: «Ну ладно, склонил, так склонил, но эта дура платила этому бугаю заработанные моим трудом и потом деньги. Да где ж это видано?!» – возмущался он. Эти слова вызывали смех сокамерников, и все смеялись от души. – «Так почему же ты убил его, из-за денег или оттого, что он спал с твоей женой?» – спрашивали его воры. – «Я не убивал, – отвечал он, – он подрался с кем-то, вот тогда его и пришили.» – «Выходит, ты нанял убийцу. И тебя, и его ждет каторга. Ты лучше подумай, как сбежать из тюрьмы.» Кулябко же отвечал: «Если мне даже и удастся сбежать, то домой я все равно не смогу вернуться, и все мое богатство достанется этой сучке, а тогда она заведет себе нового любовника.» Все веселились по этому поводу. Разве такой человек мог убежать куда-нибудь? Было еще несколько таких же.
