– Клянусь! – прохрипел он, с трудом заставляя повиноваться губы, немеющие от леденящего холода, охватившего его одновременно изнутри и снаружи. – Если вы сделаете это… когда я восстану, то убью вас всех! Кровью и Силой клянусь. И не отменить это мое слово!
– Что ж… Мне жаль, но это достойный размен. – Князь Сергей склонил осыпанную редкой сединой голову.
Кузен Николя щегольски перекинул широкий нож из руки в руку и… В неверном свете качающейся лампы вагона лезвие сверкнуло рыбьей чешуей, клинок метнулся к Митиному лицу… Не отбить, не увернуться и даже глаза не закрыть перед приближающейся холодной острой смертью…
Ему показалось, что с потолка вагона рухнул… камень?
Лишь через мгновение Митя понял, что это вовсе не камень, а громадный глиняный кулак, проломивший крышу. Кулак врезался в пол в пяди от Николая. Вагон истошно заскрипел и словно бы пошел волной; стенки его рвались, как слишком туго натянутая ткань, обивка лопалась, точно кожура на перезревшем яблоке, а доски скалились острой щепой, будто обломками зубов.
Николая швырнуло на глиняную руку. Словно почувствовав прикосновение, та зашевелилась, кулак поднялся и… вколотил кузена в пол вагона. А когда взметнулся снова – Митя увидел чудовищно изломанное тело и… и… Это был вовсе не Николя! Это был полицмейстер, Ждан Геннадьевич!
Глиняная ручища ухватила Митю за ногу и поволокла прочь – прямиком через стену! Вагон вдруг точно подернулся серой туманной дымкой, а потом и вовсе развеялся черной пылью, а Митя… Митя полетел вверх, навстречу черному бездонному небу, напоследок успев увидеть тонкую блестящую нить железной дороги и отчаянно мечущихся по насыпи людей. И ни один из них не был Белозерским!
Это успокаивало и одновременно слегка расстраивало.
Внизу заверещали, пронзительно, срывая легкие и горло. В этом крике был чудовищный, запредельный, обессиливающий ужас, от которого нельзя уже ни сражаться, ни даже бежать, а можно только верещать. Митя отчаянно рванулся, сам не понимая куда – то ли прочь, то ли на помощь…
…и с хриплым воплем сел на кровати в своей комнате.
– Сон… Опять сон… Это плохо. Всего лишь сон, это – хорошо… – Митя вытянул руки – белеющие в темноте пальцы мелко и часто подрагивали. Ледяной пот тек по вискам, будто Митя попал под дождь.
Он хотел вытереть пот – не получалось, почему-то никак не удавалось поднести пальцы к лицу, он словно все время промахивался, бессмысленно хватая воздух… Митя глубоко вздохнул. Сейчас он соберется… возьмет себя в…
Новая волна оглушительной, запредельной боли накрыла его. Митя заорал и отчаянно забился. Одеяло обернулось вокруг него, стискивая со всех сторон, он рванулся, грохнулся с кровати на пол и пополз в напрасной попытке спастись… Но его кости трещали, переламываясь, как сухие ветки, их изломанные концы вспороли легкие и желудок, протыкая насквозь кожу и выходя наружу! Его вздернули в воздух и крутанули в разные стороны – как ребенок тряпичную куклу. И разорвали тоже как куклу. Лопнула кожа, натянулись и с треском разорвались кишки, кровь хлынула наземь… И это повторялось снова, и снова, и снова…
– Митя! Митя, ты что! – Его снова схватили за плечи, он заорал, одновременно пытаясь вырваться и смутно удивляясь, почему у него еще есть плечи – ведь их же вырвали, небрежно отшвырнув кровавые ошметки прочь.
– Митя! – Его схватили со спины, прижали к полу и тут же сверху полилась ледяная вода.
Его собственный крик перешел в хрип, вода лилась в глаза и рот, он захлебывался, отплевывался, колотясь головой об пол. От особенно сильного удара в затылке резко стрельнуло болью, и Митя замер, вдруг понимая, что вот эта боль, не такая уж сильная по сравнению с недавней пекельной[36] му́кой, она… настоящая! Затылок у него и в самом деле болит! Он медленно поднял руку, пощупал… встряхнулся, смахивая воду с лица, и разлепил склеившиеся ресницы.
Задевая по лицу, над ним колыхался край некогда белой, а теперь весьма застиранной ночной сорочки. Он поднял глаза выше – и встретился глазами с любопытно уставившейся на него Ниночкой. Кузину он даже узнал не сразу: лицо стоявшей над ним девочки было словно перевернуто, и вместо привычно торчащих вверх косичек его окутывало пушистое, почти круглое облако жестких темно-русых волос, схваченных синей лентой. К груди Ниночка прижимала кувшин.
Она деловито перевернула его, стряхивая на Митю последние капли и поинтересовалась:
– К тебе что, жаба ночью приходила? Сожрать хотела?
– Какая еще жаба, о чем ты, Ниночка? – Над Митей нависли еще две головы.
Его подхватили под локти, он повис на держащих его с двух сторон отце и Ингваре – ноги подламывались. Попытались поднять на постель, не смогли, тогда просто усадили, прислонив к ножке кровати. Отец поднял брошенное на пол одеяло и укутал Митю, как маленького, потом вырвал у Ниночки кувшин, заглянул внутрь и отрывисто скомандовал:
– Воды!
