Засуетились, затопали… Митя с трудом поднял голову. Мимо стоявшего в дверях комнаты полуодетого Свенельда Карловича протиснулась тетушка в ночной рубашке и пуховом платке, с папильотками в волосах. Протянула отцу стакан и застыла рядом, пока отец пытался напоить Митю. Руки у отца подрагивали, так что часть воды пролилась Мите на грудь.
– Ступайте отсюда, нечего глазеть! – Людмила Валерьяновна махнула размахрившимся концом платка на выглядывающих из-за плеча Свенельда Карловича горничных. – Спать идите! Дмитрию всего лишь сон плохой приснился, а вы прям: «Варяги, варяги…» Нету никаких варягов и не случилось ничего…
– Слу… случилось. – Митя мотнул головой, отпихивая тычущийся ему в губы стакан. – Я… Они…
Слабенький голос осторожности в душе тихо-тихо пропищал: «Если ты расскажешь, тебя спросят, откуда ты знаешь», но Митя лишь снова тряхнул головой, отмахиваясь. Там, во сне, он очутился в том вагоне лишь потому, что так ничего и не рассказал отцу. Но даже реши он по-прежнему скрытничать о собственных делах, скрывать случившееся от начальника губернского Департамента полиции – попросту преступно!
– В городе… нет, за городом… но недалеко… Только что убили людей! – выпалил Митя. – Много!
За дверью пронзительно взвизгнула и, кажется, хлопнулась в обморок Маняша. Ну или просто – хлопнулась, все же обмороки для горничной – непозволительная роскошь. Лицо Леськи стало таким бледным, что веснушки проступили на коже как яркие золотые монетки.
– Да приснилось ему, приснилось! Кошмар ночной… – нетерпеливо фыркнула тетушка. – Леська, молока с медом баричу принеси… да и барину заодно… – косясь на брата, добавила она. – И спать все!
– Не нужно молока! И не кошмар это был!
То есть кошмар, конечно, но…
Митя стряхнул одеяло, оттолкнул руки отца и вскочил. Тетушка шокированно ахнула:
– Митя! Да это форменный скандал! Как можно, здесь девочка! – Она торопливо закрыла Ниночке глаза ладонью.
Ниночка немедленно принялась выворачиваться, норовя выглянуть из-под материнской руки.
Не обращая на них внимания, Митя заметался по комнате:
– Я не знаю, что там произошло, но… их было много! Может… и варяги.
За дверью снова послышался стук падающего тела и почти восторженный возглас Антипки:
– Ты гля, снова ляпнулась! Не девка, а чисто кегля!
– Много… тех, кто убивал? – настороженно спросил отец.
Митя, одной ногой в брючине, остановился, балансируя на второй, на мгновение задумался:
– Не знаю… И скольких убили тоже – не знаю! – торопливо добавил он. – Там… боль и ужас, так много, что и не поймешь.
– Где? – отрывисто бросил отец.
Митя натянул наконец брюки, крутанулся на пятке и указал на одну из стен комнаты:
– Там! В той стороне.
– А точнее?
– Точнее по дороге разберусь! – натягивая штаны, бросил Митя.
Отец досадливо поморщился, но потом коротко кивнул:
– Хорошо, едем! Ингвар, заводите автоматоны.
Германец метнулся вон из комнаты, и только Митя рявкнул ему вслед:
– Оденьтесь!
– Свенельд Карлович, вы с нами? Тогда берите паротелегу, мало ли…
– Оружие? – отрывисто спросил старший Штольц.
– Обязательно, – скомандовал отец. – Ждите меня у конюшни! – И бросился к своей спальне.
Тетушка вцепилась ему в локоть и почти повисла на отце:
– Но Аркадий… Не кажется ли тебе, что это слишком?! Мчаться невесть куда, в ночь… из-за того, что мальчишке приснился кошмар! С чего ты взял, будто что-то и впрямь случилось?!
– Сесстррра!
Наскоро, попадая мимо пуговиц, застегивающий жилет Митя даже замер – отец умудрился в одном слове и шипеть и рычать разом!
– Я не знаю, что ты воображала, когда ехала сюда, но пойми же, наконец! Я – начальник полицейского Департамента, и это моя забота, если кого-то убили! А Митя мой сын и наследник, и… – Он судорожно выдохнул, поглядел на застывшего Митю и резко бросил: – И если даже ему приснился кошмар, это вовсе не значит, что ничего не случилось! – Вырвав руку из тетушкиной хватки, он размашисто и зло зашагал к своей комнате.
– Да что ты, брат… – пробормотала ему вслед тетушка. – Я… я только спросить – вам корзинку для пикника с собой давать?
Митя захохотал. Он хохотал, привалившись к дверце шкафа, роняя слезы с ресниц, непристойно похрюкивая и, кажется, впервые не задумываясь, достаточно ли он comme il faut.
Острая боль в голени прервала этот пароксизм хохота. Митя зашипел, хватаясь за ногу, а Ниночка пнула его еще раз и, выставив пухлый пальчик, наставительно сказала:
– Не смей смеяться над маменькой! – И гордо удалилась, ведя ту за руку.
Ошеломленная Людмила Валерьяновна покорно шла за дочерью.
Митя потер ушибленную голень и принялся собираться.
Холодный ночной ветер словно в мокрую простынь его завернул, выбивая из тела последние капли сонного – одеяльного – тепла. Он торопливо натянул автоматонный плащ и почти ворвался в конюшню. Там уже сновал Ингвар – в шинели реального училища поверх сорочки, наскоро заправленной в брюки. Отцовский пароконь уже стоял под парами, Митя торопливо запрыгнул в седло своего, помогая Ингвару раскочегарить автоматон.
– А вы куда собрались, Ингвар? – В конюшню вбежал отец.
