– Возможно, этой способностью можно как-то управлять, – попытался успокоить его Ингвар. – Это все изучать нужно, знаете ли, а не… на личные впечатления и старые сказки полагаться!
– Эй, эй, вы кто такие? Что возле участка по ночи делаете? – Городовой, шагнувший из темноты под свет фонаря над крыльцом, замер на миг, закрываясь ладонью, а потом начал судорожно скрести пальцами кобуру паробеллума.
– Пока он тут щурится, его раз пять убить можно, – окидывая городового безнадежным взглядом, проворчал Митя.
– Это вина Кровных и правительства, что вы не только народ, но и вот – даже сатрапов ваших – в невежестве держите! – отрезал Ингвар.
– Что вы там болтаете? – рявкнул городовой, беря их на прицел. – А ну, слезай!
Дверь участка распахнулась, и дуло паробеллума дернулось в ту сторону.
– Э… ваше высокоблагородие? – растерянно пробормотал городовой, неуверенно опуская паробеллум.
– Новенький? Из пополнения? – Отец скользнул по нему рассеянным взглядом.
– Из Александровска переведен.
– Во время дежурства что-нибудь видел? Слышал? Может, мимо проезжал кто?
– Никак нет – никого подозрительного! – немедленно вытянулся во фрунт городовой. – А то б пресек – на корню, так сказать! Для того и поставлен, службу знаю.
Вытирая руки платком, из темноты за дверью выступил старший Штольц – городовой чуть снова не вскинул паробеллум от неожиданности.
– Спокойнее! – рявкнул на него отец. – Ну что, Свенельд Карлович?
– Насколько могу судить, ни один из замков не взломан.
– Хотите сказать, что их всех разом Пек унес? – раздраженно бросил отец.
– Я всего лишь хочу сказать, что замки не были сломаны, – мягко ответил Свенельд Карлович, и отец тут же отвернулся и резко выдохнул:
– Простите. Не хотел вас обидеть. Но, Предки, пустой участок! Кабинеты, камеры, все заперто… и никого!
– А… а мертвецкая? – срывающимся голосом спросил Митя. – Там тоже никого?
– Там – мертвецы. Вполне благопристойно лежат на своих местах, разве что вокруг каждого стола зачем-то выложен круг из обломков кирпичей. Зачем это господину трупорезу, нынче не спросишь – его нет.
– Так это… Имею честь доложить, на квартире своей трупорез. Он мимо моего поста еще ввечеру проходимши. Его-то я уже запомнил: больно личность характерная, сам чисто мертвяк, особливо когда выпимши, – влез городовой. – Ну, дык он же не подозрительный, можно сказать, свой брат, служака, хоть и по трупам…
– А кого еще неподозрительного видел? – напряженно спросил отец.
– Дык много кого! Подводы с кирпичом проезжали, мастеровые шли, купцы опять же, даже господа дворяне изволили на прешпект на вечернюю променаду выйти… – Городовой сунул руку за обшлаг мундира. В руке оказался паробеллум, городовой охнул, сконфузился, суетливо затолкал оружие в кобуру и наконец вытащил изрядно растрепанную записную книжку. Смущенно поскреб ногтем жирное пятно – от пятна ощутимо тянуло чесночной подливкой. – Про всех слушать изволите?
– А вы что же, всех записываете? – Без долгих церемоний отец выдернул книжку у городового из рук.
– Дык… как на учебе сказывали: записи оченно способствуют наблюдению за благонадежностью и раскрытию преступлениев. – Городовой преисполнился старательной важности. И тут же снова засмущался: – Токмо всех-то записывать у меня не выходит, шмыгают больно шустро, а пишу-то я дюже медленно: пока одного запишешь, другой уж и мимо пробег… Грамоте не шибко обучен, извиняюсь… – почти шепотом добавил он.
За спиной у Мити обидно хмыкнул Ингвар. Хотя Мите-то что – не его дело заботиться о грамотности нижних чинов полиции. Вон, пусть отец мучается!
Отец явственно мучился, разбирая при свете фонаря расплывшиеся на листах каракули:
– Семейство с супружницей и детьми числом семь… Барышни гулящие, но приличные, три штуки… Это еще что за три штуки барышень?
– Это которые по прошпекту так себе гуляют, не заради кавалеров, а заради свежего воздуха. Да оне и не гуляли даже, а до дому поспешали, час-то уж поздний был. Я их до угла проводил, чтоб чего не вышло, а там на следующем углу уж Макар стоит, так, от городового до городового, и дойдут безопасно.
– Хвалю, – кивнул отец, возвращая книжку, и городовой расцвел. – А после прилично гуляющих барышень уже никого и не было?
– Его благородие проезжали, но их-то я уже писать не стал, – заталкивая книжку в карман, пропыхтел городовой; растрепанная книжка в карман не влезала.
– Какой еще «его благородие»? – страшным шепотом спросил отец.
Городовой вздрогнул, многострадальная книжка хлопнулась в грязь.
– Дык… полицмейстер наш, а с ним еще городовых трое и статские какие-то, потрепанные, на арестантов похожие, четверо человек, – зачастил он. – Как раз в чуде-юде навроде этой ехали. – Он ткнул в паротелегу. – Я думал, ваша и есть.
