Митя остался совершенно один. Растерянно огляделся, не понимая, что ему теперь делать. Бежать стыдно – будто он испугался! Но стоять тут в одиночестве было и вовсе нелепо, да и кто ему все эти люди? Надо возвращаться домой, велеть тетушке с Ниночкой на всякий случай запереться в доме. Тетушку стало даже жаль – навряд ли, отправляясь сюда, она предполагала столкнуться с такими волнениями. Потом надо добраться до тюрьмы и, если отец там, спросить его… спросить… как же так? Почему… как так вышло, что девушка, с которой Митя недавно пил чай, сегодня умерла – так чудовищно и… несправедливо!
Он почти неосознанно перехватил трость так, чтоб можно было ударить, и пошел прочь с площади. Сейчас еврейский квартал и вовсе казался вымершим – ни души. Только призрак Фиры Фарбер завис над крышей «Дома модъ» и тревожно колыхался на ветру. Мертвая девушка напряженно глядела вдаль. Митя миновал ворота – обычно распахнутые, сейчас они были накрепко заперты – и свернул на соседнюю улицу. Еще один новенький фонарь торчал на самой границе квартала. Сам не понимая почему, Митя заторопился – казалось, что, если он успеет проскочить туда, за фонарь, висящее в воздухе напряжение развеется без следа.
В этот момент воздух сзади дрогнул, словно его пронзила незримая молния. Митя обернулся: призрак кричал. Невидимая ни для кого, кроме него, мертвая девушка реяла в воздухе, вокруг нее клубилась тьма, а волосы и подол словно трепал ураган. И кричала, кричала, кричала, надсаживая горло в неслышимом для людей вопле!
Крик раздался впереди. Жуткий, словно ревел чудовищный многоголовый зверь и одновременно истеричный. В переулок ринулась толпа.
Первой слаженно, шаг в шаг, бежала четверка здоровяков – кузнецы, а может, мясники. Лица их были радостно-хмельными, а на руках они волокли выкорчеванную на бульваре скамью с тяжелыми чугунными лапами. Ни на миг не замедляясь, ринулись к выглядящему самым богатым дому и ударили скамьей в запертую дубовую дверь. Загудело. Здоровяки размахнулись еще раз и принялись равномерно колотить скамьей в дверь, будто тараном. Дверь затрещала. Отлетела первая щепа, вторая, раздался громкий хруст, и длинный разлом прочертил ухоженный мореный дуб. За дверью кричали, кажется грозили полицией, но крик этот пропадал в таранном грохоте и утробном уханье здоровяков.
Толпа лилась в улицу сплошным потоком и тут же разбрызгивалась на мелкие, кажущиеся безобидными людские ручейки: кто-то уже ломился в двери домишек победнее, часть хлынула в соседние улочки. Сосредоточенно и деловито они бежали мимо вжавшегося в стену Мити, обдавая тяжелым, густым ароматом застарелого пота, нестиранной одежды, спиртного и несвежей пищи. Он видел лица – мужские, женские и подростков постарше. Иногда перекошенные, с налитыми кровью глазами, но чаще в них была решимость и даже некоторая просветленность: будто мчались они вершить важное, а главное – праведное дело!
Мелькнуло знакомое лицо, и Митя узнал Сердюкова, мужа убитой медведем лавочницы.
– Лавки их разбивайте, люди! Хватит, пожировали на нашей кровушке! – проорал тот, бросаясь к маленькой, кокетливой чайной лавочке.
Булыжник полетел в окно, оно зазвенело и осыпалось осколками. Босяк в лохмотьях камнем переколотил торчавшие острые края и полез внутрь. За ним ринулся мужчина во вполне приличной пиджачной паре – внутри загремело, загрохотало, наружу полетели вперемешку сорванные занавески, скатерть, ящики с чаем… На улице остро и приятно запахло выдержанным чайным листом.
Скамья снова с грохотом врезалась в дерево, и дубовая дверь не выдержала – громко хряпнула и обвисла на одной петле.
– А ну, навались, братушки! – с истеричной веселостью проорал один из здоровяков.
Скамья отлетела в сторону, четверка навалилась всем весом и с воплями ворвалась внутрь. Толпа хлынула за ними.
– Попался, нехристь! – Выскочивший прямо перед Митей мужичонка был низкоросл, узок в плечах, непомерно пьян и вооружен ножкой от стула с торчащим ржавым гвоздем.
Митя без затей хлестнул его тростью по лицу и толчком в грудь опрокинул навзничь. Мужичонка завозился, дергая руками и ногами, как перевернутый на спину жук, и заголосил во всю мощь пропитой глотки:
– Рятуйте, люди добрые, меня жид бьет!
– Тю! Останние мозги пропил – якой це тоби жид! То ж нашего главного полицмейстера сынок, он до нас у фабричный барак приходил! – Смутно знакомая баба влепила лежащему мужичонке пинка в бок, наскоро поклонилась Мите: – Якщо навить и вы тута, паныч, тварюки жидовские у нас попляшут! – Она потрясла крепко сжатым кулаком и, перепрыгнув через мужичонку, побежала дальше.
– Ура, полиция с нами! – даже не пытаясь подняться, проорал мужичонка и тут же по толпе, перелитые от одного к другому, понеслись выкрики:
– Полиция с нами! Губернатор за нас!
Окна взятого штурмом дома распахнулись, и высунувшийся оттуда по пояс здоровяк счастливо завопил:
