Вокруг синагоги толпился народ. Только мужчины – молодые и старые, одетые в длинные лапсердаки и круглые шляпы, щегольские сюртуки и котелки, и даже цилиндры, рабочие блузы и картузы – они собирались в группы, о чем-то тихо переговаривались, то и дело размахивая руками. Некоторые торопливо сновали между группками, вставляя слово то там, то тут, и убегали дальше. Мастеровой в кожаном фартуке, забрызганном машинным маслом, отчаянно спорил с господином в дорогом сюртуке, по виду адвокатом или поверенным в делах.
Митя замер на углу улицы, сомневаясь, стоит ли ему идти дальше, когда все вдруг смолкли и в наступившей тишине раздался крик:
– Хватит! Хватит разговоров!
Юноша в гимназической форме с размаху швырнул фуражку оземь:
– Если вы продолжите болтать, нас всех попросту перебьют!
«Да это же Захар Гирш!» – Митя узнал гимназиста.
– Умолкни, мальчишка! – Отец гимназиста, приходивший вместе с каббалистом в полицейский участок, залепил ему оплеуху, так что у Захара мотнулась голова.
Гимназист поднес руку к разбитой губе, исподлобья глядя на старшего Гирша, и утерся ладонью, размазывая кровь по щекам.
– Зачем же вам, отец, трудиться, руки об мою физиономию бить? Достаточно немного подождать и ничего делать не придется. Все умоемся кровью и без того, чтоб вы сами старались!
– Вот к чему приводит ваша учеба! – заголосил старик с седой бородой в черном лапсердаке. – Если б вы не лезли в
Старший Гирш молча и страшно замахнулся на сына снова.
– Когда я смотрю на вас сейчас, то сомневаюсь, действительно ли мы потомки Маккавея[40], – раздался мелодичный, как ручей, и такой же холодный голос.
Не узнать Йоэля было невозможно – его серебряные, как изнанка ивового листа, волосы, струились из-под щегольского цилиндра, рассыпаясь по плечам идеально скроенного сюртука. Старик в лапсердаке был прав – задохнуться от зависти можно!
Отец Гирша медленно опустил руку и обернулся, его губы скривила усмешка.
–
Да что в этом городе, поветрие заразное – оскорблять чужих матерей?
– Зато он не трус! – яростно выпалил Захар.
– Ладно, ты, это… – Из толпы выбрался старый Альшванг, исподлобья поглядел на старшего Гирша, так что тот торопливо отвел глаза. – Не лезь не в свое дело, Йоська. Иди, вон, вытачки какие сделай, воланчики пришей… Оставь дела серьезные серьезным людям!
– Люууудям… – Йоэль улыбнулся такой прекрасной, солнечной улыбкой, что увидь ее, любая барышня потеряла бы сердце – если не навсегда, то хотя бы на время. – Мою мать будут убивать как идене[41], меня – как нелюдя ушастого, но дело, конечно же, не мое. Не надрывайтесь, Гирш. – С усмешкой на четко очерченных губах он повернулся к Захару. – Что бы вы ни говорили – ничего не изменится. Они не хотят бороться, они хотят, чтоб просто – ничего не было. Не произошло, не случилось, исчезло само или кто-то помог… И будут хотеть, пока их не начнут убивать. А у мертвых желаний нет.
«С этим я бы поспорил: не то чтоб вовсе нет… Точнее, они не сразу пропадают, – подумал Митя. – И эти последние желания – самые горькие. Потому что чаще всего – несбыточные».
Захар Гирш постоял мгновение, потом нагнулся, подобрал брошенную фуражку и со всех ног кинулся прочь.
– Захарка! Ты куда, шмендрик, побёг, а ну, вертайся! – заорал старший Гирш, но Захар даже не оглянулся. С рычанием старший Гирш повернулся к Йоэлю. – Ты! Будь проклят твой колючий язык! Azoy az ir kenen trefn а kozak! Makhn dem mlakhn fun toyt faln in libe mit ir![42]
Полный бессильной злости крик еще отдавался эхом в переулке, когда послышался цокот копыт и на площадь перед синагогой выехал казачий разъезд. Впереди на бокастом тяжеловозе скакал младший Потапенко. Хорунжий был трезв, но неопрятен, как после долгой и отчаянной, не для удовольствия, а для забвения, гульбы. Несмотря на прохладу последнего октябрьского дня, казачий мундир его был распахнут на груди, из-под него комом торчала не слишком чистая сорочка. На сгибе локтя лежала тяжелая казачья нагайка. При виде собравшихся у синагоги людей губы его растянула улыбка длинная и неприятная, открывающая желтоватые, слишком крупные для человека клыки. Нагайка скользнула в руку, он стиснул рукоять так крепко, что побелели пальцы. Взгляд его не отрывался от Йоэля.
– Шо за собрание? Всем разойтись – приказ губернатора! – заметно порыкивая, рявкнул Потапенко. – Марш по домам, жидовня! Нечего тут… сговариваться.
– А вот и казаки навстречу, – тоже улыбаясь криво, но одновременно чарующе, протянул Йоэль. – Чувствуете себя пророком, господин Гирш? Ваши проклятия сбываются.
Гирш крякнул – то ли зло, то ли растерянно, не понять.
