– Шо сказал, нелюдь ушастая? – Звучно хлопая рукоятью нагайки в ладонь, хорунжий подался в седле, громадиной нависая над кажущимся сейчас особенно хрупким Йоэлем. – Давай кажи еще, дай мне повод язык-то твой поганый жидовский укоротить. – Он хлестнул ногайкой воздух. Тяжелый, гибкий хвост ее туго свистнул у самого лица Йоэля. Хлопнуло, будто выстрелило.
На лице Йоэля не дрогнул и мускул. Он снова улыбнулся:
– Как угодно господину хорунжему. Вам по закону дозволено нас, погань жидовскую, хоть бить, хоть языки укорачивать… Абы только не любить – вот любовь ваша – это уж беда так беда!
«А вот если бы тебе язык укоротили чуть раньше – это было бы не только законное, но и благое деяние», – безнадежно подумал Митя.
Хорунжий побелел, будто в лицо ему швырнули горсть муки. На бледном лице ярко сверкали налитые кровью глаза и выделялись лезущие из-под верхней губы клыки.
– Ах ты тварррь! – нагайка взлетела, готовая обрушиться Йоэлю на голову…
– Хорунжий! – Митин крик хлестнул громче, чем плеть.
Младший Потапенко замер с занесенной над головой нагайкой. Медленно оглянулся. Его налитые кровью глаза нашли Митю, из груди вырвался клокочущий рев.
Митя глянул исподлобья, позволяя тому, что все больше заполняло его душу и становилось его сутью, выглянуть из глаз.
Потапенко замер. Вахмистр Вовчанский коснулся плеча своего хорунжего:
– Оставь, а? Хватит, твое благородие… Поехали… – опасливо покосился на Митю и тут же торопливо отвел взгляд.
Потапенко шумно выдохнул и опустил руку:
– Не лезли бы вы не в свое дело, Митя. Добром прошу! – Он ударил массивного коня пятками и погнал его прямиком на испуганно сгрудившихся людей. – Рррразойсь! Ррразойдись по-хорошему, пока всех не заарестовали!
Люди брызнули в разные стороны, разбегаясь из-под копыт прущего на них тяжеловоза.
– Вы бы тоже шли домой, паныч Дмитрий. Ей-богу, целее будете! – задержался возле Мити Вовчанский и поскакал следом за своим командиром.
Обдавая ветром, пахнущим конским потом, звериной шерстью и яростью, казачий отряд проскакал сквозь толпу.
– Мне теперь ждать ангела смерти, а, ребе Гирш? – провожая их недобрым взглядом, процедил Йоэль и направился навстречу Мите.
Вспыхнувшее над крышами солнце высветило его прямой, тонкий силуэт и заиграло на серебристых волосах.
– А шо то до Йоськи за поц пришел? – пронзительно-громким голосом безнадежно глухого человека поинтересовался седобородый.
– Тот самый полицай зунеле, что нашего ребе Шнеерсона отправил на цугундер! – буркнул ему в ответ старший Альшванг.
– Шо? – переспросил седобородый.
– Самоглавного полицмейстера нашего сынок, дай Б-г им обоим здоровьечка! – проорал портной.
– Ну вот я же вам говорил! Тут уже полицейские – а вы: баррикады, баррикады! – аж взвился седобородый.
Угол рта у Йоэля дернулся, и он на миг мученически прикрыл глаза. Митя поглядел на него с превосходством – хорош альв до чрезвычайности и даже с манерами, но нет, не светский человек, лица держать не умеет.
– Вы еще громче говорите, ребе Соломон, а то вас в полицейском участке плохо слышно, – через плечо бросил Йоэль и повернулся к Мите. – Если вы пришли насчет сюртуков, господин Меркулов-младший, – очень сухо, очень холодно сказал Йоэль, – то вынужден вас разочаровать: нынче мне не до шитья.
– А когда будет? – спросил Митя, глядя на Йоэля таким же ледяным взглядом.
– Ничего не могу достоверно обещать.
– Собираетесь нарушить свои обязательства? – еще высокомерней поинтересовался Митя.
– А смерть, она, видите ли, освобождает от всех и всяческих обязательств, вам ли не знать! – зло усмехнулся Йоэль.
Митя ответил ему такой же усмешкой, чуть подался вперед и прошептал почти на ухо:
– Не от всех. И уж точно не со мной!
«Вот подыму тебя, ушастый, и будешь мне сюртуки дошивать, пока не разложишься!» Правда, шедевра портновского искусства тогда не получить – поднятые способны лишь на примитивные работы и уж вовсе не способны творить. А потому Митя очень постарался умерить злость, хотя она все же прорывалась в голосе.
– Позвольте узнать, что за разговоры о смерти? Что у вас тут за паническое сборище? – тихо и быстро спросил он.
– А господин Кровный Мораныч не соизволил задуматься, к чему приведут ваши ночные подвиги? Поймали злоумышленников и счастливы? – также тихо прошипел в ответ Йоэль.
– Ни к чему особенному не приведут! – рявкнул Митя – если, конечно, можно рявкать вполголоса. Ему вовсе не хотелось, чтоб все слышали, как он тут делится сведениями из кабинета губернатора. Но чего не сделаешь, чтоб сохранить добрые отношения со своим портным. – Посидеть вашему каббалисту, да и инженеру тоже, придется, но быстрого военного суда не будет. А будет тщательное расследование, которое проведет мой отец, а уж он-то понимает, что полицмейстер…
– Их… не повесят? – едва шевеля губами, спросил Йоэль, и его и без того бледное лицо вдруг начало стремительно сереть.
– Да нет же! – радостно заверил его Митя. – Мы с отцом постарались!
