Раздался пронзительный треск, и перуновы молнии брызнули во все стороны, пронзая разом и Митю, и Даринку, и мару, заплясали на луже крови и в волосах бесчувственного альва…
Даринка широко распахнула разом и глаза, и рот, не в силах вопить от пронзившей ее боли.
Лежащего под ней Митю выгнуло дугой.
Золотые молнии опутывали его сверкающей сетью, рассыпались искрами на коже, нестерпимо пылали в волосах и трепетали на ресницах…
А потом он шумно вздохнул… и открыл залитые сплошной, непроницаемой чернотой глаза.
Мир перед глазами тонул в золотом сиянии, и было бы оно поистине прекрасно, если бы не было так мучительно больно.
В ушах бесконечно тянулся протяжный и скрипучий, как несмазанный ворот колодца, вопль:
– Блииииииииинннннн!
Сквозь золото и терзающий глаза блеск медленно проступали темные фигуры, а потом сияние разом погасло, и он – увидел!
Увидел Даринку, сидящую у него на груди и… держащую его за язык!
– Ты-сто-делаес? – напрасно пытаясь освободиться от хватки неожиданно сильных пальцев, прошепелявил он.
Даринка взвизгнула и вихрем слетела с него.
Митя вскочил на ноги движением таким гибким и плавным, будто в теле его не было ни одной кости. Стряхнул с плеч изодранный сюртук – ну вот, еще один пропал! – а следом и жилет, оставшись лишь в штанах и сорочке, тоже драной, но… нагими мы приходим в этот мир, нагими уходим из него, а раз он пока намерен тут задержаться, следует соблюдать приличия. Попытался пригладить торчащие дыбом волосы – пальцы больно ужалило искрой. Митя охнул, по-детски сунул обожженные пальцы в рот… и расплылся в глупейшей улыбке.
Болит!
Он – живой! Живой! Запрокинул голову к солнцу и сильно, глубоко вздохнул! Кричать не хотелось. Говорить не было сил.
Сколько он так стоял – и сам не знал, но потом что-то звякнуло. Митя вздрогнул и огляделся, скользя внимательным взглядом по лежащему альву, замершей на четвереньках Даринке – та вдруг попыталась отползти, маре с его собственной тростью в лапах – смертевестница торопливо прикрылась крыльями и… склонилась в самом настоящем придворном реверансе. Как перед членом царского дома. Поглядел на Ингвара, которого уже наполовину выволокли из седла автоматона и… на замершую толпу. Плотную, густую, распаленную – и неподвижную!
– Мертвяк! – слабо вякнул всклокоченный мужик и звучно икнул.
– Ничего подобного, – с достоинством возразил Митя и прислушался к себе. – Разве что чуть-чуть… – Все же где-то внутри, то ли в желудке, то ли в костях, засело ощущение холода, и Митя совершенно точно знал, что теперь оно с ним навсегда. – Но чувствую себя… живее всех живых! – то ли толпу убеждая, то ли себя, добавил он.
Мара вдруг скрипуче хихикнула.
Из толпы винтом выкрутился хорошо запомнившийся за сегодняшний день тощий экзальтированный юноша, что был с Алешкой Лаппо-Данилевским, а следом, раздвигая людей, как крейсер – волну, двигался здоровенный мазурик.
– Как есть мертвяк! – надсаживая глотку, заорал он, тыча в Митю пальцем. – Жиды мертвяка подняли! Бей иии… – Кликушечный вопль оборвался резким коротким стуком.
На крикуна упало ведро. Ярко окрашенное пожарное ведро, примерно на треть заполненное мерцающим – то непроницаемо черным, а то слепяще-белым – песком. Крикун сложился пополам, как портновский аршин, и ткнулся носом в булыжники.
Митя протянул руку и вынул из пустоты… пожарный топор с крюком на другом конце. Поглядел на него страдальческим взглядом: что будут думать о нем его потомки, все последующие поколения Кровных Князей Меркуловых, чьим родовым оружием, приходящим к члену рода везде и всегда, будут… пожарный топор и ведро! Ведро! Какая вульгарность! И не изменишь ведь ничего! Он в расстройстве махнул топором…
Голова бугая мячом хлопнулась оземь, а из шеи вверх ударила кровавая струя. Митя поискал платок, не нашел и обтер капли крови со щеки кончиками пальцев. Совсем так скоро опроститься! И сказал брезгливо:
– Пошли вон отсюда!
Толпа не шевельнулась, и тогда он… не закричал, а наоборот, понизил голос до шепота:
– Вон, я сказал!
В толпе глухо, протяжно застонали… а потом она вся дружно заорала. Каждый человек. И, завывая от ужаса, ринулась вон с разгромленного двора!
– Шелк не топчите! – вот теперь уже заорал Митя. – Быдло… Вот как можно так?
Разжал пальцы, позволяя топору исчезнуть, повернулся на каблуках, ухватил лежащего альва за отвороты сюртука и, вздернув в воздух, затряс на вытянутых руках.
– Контрабанда, значит? Нет больше шелка? Все вот ее сестричкам на платья пошло? А это что?! А это?! Это?! – тряся Йоэля, как разыгравшийся пес подушку с дивана, орал Митя, указывая попеременно то на размотанные по двору рулоны шелка, то на перебирающих лапками пауков. – У вас есть пауки! Они вам плетут шелк! Не смейте подыхать, вы, остроухий мерзавец! – заорал Митя ему в лицо. – А ну, пошла вон отсюда, нечего тут крутиться! – рявкнул он куда-то в пустоту над плечом альва.
Глядевшая неотрывно Даринка могла поклясться, что видела, как испуганно метнулась прочь от альва размытая фигура в черном балахоне и с крыльями.
