Митя протянул к ним подрагивающие пальцы. Прикосновение к мягко переливающемуся альвийскому шелку было чистым, незамутненным наслаждением.
– Я… к вашему сведению… спал, – пробормотал Митя, и в голосе его дрогнуло самое настоящее рыдание.
Глаза альва, восседающего на стуле с величием и изяществом наследного принца на троне, довольно блеснули:
– А мы с дядьями и матушкой – нет! Всю ночь шили… Примерьте.
Альв легко спорхнул со стула и подтянул к себе саквояж. Ни безупречный цвет лица, ни безукоризненный костюм, ни собранные на макушке в вычурные косицы серебряные волосы – ничто не выдавало бессонной ночи.
– А пауков… переловили? – спросил Митя, поглядывая на сорочки в благоговении и почти ужасе – вдруг исчезнут? Потому что две – нет, господа, вы не понимаете, действительно ДВЕ! – сорочки целиком из альвийского шелка… Такое разве что у самих альвов бывает. Не таких, как Йоэль, а тех, что совсем альвы, из-под Холмов.
– Ловим… – вздохнул альв. – Одного не хватает. Найдется рано или поздно, главное, чтоб никто его не прибил, приняв за фомора. Или еще за какую нечисть. Предваряя ваш вопрос, сразу скажу… – Он вскинул ухоженную ладонь, не давая Мите вставить слово: – Их привезла моя мать из Вены. Он… он был альвом. Мой отец. Только… это ведь для нас все альвы – лорды. А в реальности, даже альвийской, когда все лорды, кто-то должен быть лордом-золотарем. Ну или лордом-садовником. Лордом-портным… Вот он таким и был: портным при альвийском посольстве в Австрийской империи. У них это, правда, именовалось «лорд-мастер Одеяний». Он даже и впрямь принадлежал какому-то из альвийских Великих Домов…
«Дому Ивы, – подумал Митя. – Тут уж без сомнений».
– Ему нужны были помощницы для черновых работ. Но даже для таких работ альвы набирают лучших. Моя мама такой и была: лучшая портниха мастерской, в которой она тогда работала. Альвы – это уровень, если ты работал на альва, для тебя все двери открыты. Ее взяли, а потом… Она ведь и сейчас красива, а тогда… Молодая. Экзотичная – по крайности, для него. Талантливая – для альвов это много значит. Он говорил, что она тонко чувствует красоту. Он вообще говорил много и красиво. Сейчас тоже все говорят, что она сама виновата. Надо было помнить, что он другой веры. И вообще нелюдь. Но она не хотела об этом помнить… тогда. А потом оказалось, что… у нее будет ребенок.
Митя почувствовал, как щеки у него вспыхивают: все же это очень деликатная тема, а альвы… вот уж дети природы, если так просто могут ее обсуждать! Даже будучи евреями…
– Мы с ней говорили об этом всего один раз. Я… ее заставил.
Вот точно – дети природы! Трудно вообразить, как бы он, Митя, свою мать заставил… Хотя и мать у него… м-да…
– Он сперва очень удивился. Сказал, что никак этого не ожидал. Что это так же странно, как если бы… если бы человек имел ребенка от мартышки. – Лицо Йоэля исказила чудовищная гримаса: в ней были и боль, и ненависть, и презрение, и… бесконечное унижение – уж его-то Митя опознавал безошибочно. – Что люди и без того нечто вроде животных, а уж те, которых и сами люди считают не ровней себе… те и вовсе… И велел… приказал ей избавиться от ребенка. Я… Вы… По всем статьям то, что она сделала, – преступление. Но она говорила, что была очень зла. Хотела сделать ему так же больно, как он сделал ей. И она украла. Зашла в его мастерскую, вроде как в последний раз, к ней там все привыкли. И забрала маленьких паучков, новорожденных. И уехала. Ей предлагали остаться в Петербурге, в ателье самой Иды Ладваль. Но она боялась, что он станет ее искать. Не из-за меня, – он усмехнулся, криво и зло, но даже эта улыбка ему шла, – …из-за пауков. А может, хотела, чтоб искал… хотя бы из-за пауков. Уехала сюда, к братьям. Пауков разводить она даже не пыталась – им требуется особая, альвийская сила, чтобы расти, а без нее они во что-то вроде спячки впадают. Мне пять лет было, когда я коробку с ними нашел. Вот у меня они выросли и даже ткать начали. И стало очевидным, до какой степени я… альв. Может, не будь я таким альвом или не будь меня вовсе… всем было бы легче.
– Зато теперь ваши соотечественники вас уважают – вы так дрались за них… – тихо сказал Митя.
Он стоял перед зеркалом, на нем была сорочка альвийского шелка. Еще недавно он бы и убил, и умер ради этого. Но теперь он уже и убил, и умер… и может, именно поэтому даже не смотрел на свое отражение, а только на отражение застывшего лица Йоэля у себя за спиной.
– Уважают. Кланяются даже. Никто дурного слова не говорит. Вчера вместо Йоськи ребе Йоэль назвали… – Улыбка на губах альва была вымученной. – И я понял, что навсегда останусь чужим для народа моей матери! И для племени моего отца тоже… Только вот их я и сам не приму! – с тяжелой, подсердечной ненавистью процедил он. И тихо добавил: – А для империи я плох и с той стороны, и с этой. Как ни повернись. – Он отвернулся. И заговорил оживленным, насквозь фальшивым голосом: – Сюртук примерьте! Он пока только сметан, но поглядеть же надо…
И аккуратно, придерживая здесь и прихватывая там, подал сюртук.
