– Но меня все же не оставляет ощущение, что интересовало их, смогут ли здесь дать отпор. Боюсь, мы оказались частью… некой весьма большой игры, касающейся не только нашего города, а всей империи.
Митя не боялся, благодаря Карпасу он точно знал – оказались. Отцу тоже расскажет, а остальным, пожалуй, не станет. Должны же быть у нового Кровного рода свои тайны?
– А шо ж… – старшина Потапенко звучно почесал пятерней в затылке. – Это вроде как в Крымскую войну? Про осаду Севастополя все слыхали, а шо франкская эскадра разом с альвионцами у нас в губернии в Мариупольском порту высаживались, чтоб хлебные склады жечь, – кто там помнит? Мы тогда, якщо кому любопытно, на улицах дрались, а за один день их из города выкинули! Я ще зовсим молоденьким казачком був, моего Потапки молодшим. Выходит, повезло нам нынче? Глядишь, страшилы эти однорукие-одноногие поверят, шо у нас в каждом губернском городе такие Моранычи, шо враз им навить оставшиеся руки-ноги повыдергивают да и рога поотшибают? – Он весело поглядел на Митю.
«Поверят… если тот, кто готовился скупать ценные бумаги на бирже, их не просветит, – мрачно подумал Митя. – Вот ведь как: судьба всей империи зависит от какой-то жадной… твари». И сейчас он вовсе не фоморов имел в виду.
– Повезет нам, если и впрямь поверят, наш-то Князь в Петербург уедет, – проворчал губернатор.
Отец потарабанил пальцами по папке с бумагами и с простодушием, от которого стало как-то даже не по себе, поинтересовался:
– Зачем бы нам ехать? Здесь дел хватает, и вызывать никто не вызывал.
– Вызовут, – ротмистр Богинский оторвался от любимого занятия – изучения ногтей. – Явление Истинного Князя Мораныча Новой Крови – событие даже позначительней фоморьего нашествия.
– Это меня и беспокоит, – покивал отец. – Согласитесь, господа, будет весьма печально, если Петербург, увлеченный интригами вокруг Истинного Князя, позабудет об опасности для империи.
– Вы, Аркадий Валерьянович, на что намекать изволите? – Губернатор откинулся на спинку кресла и впился взглядом в отца.
– Всего лишь предлагаю сосредоточить внимание петербургских чиновников на делах по-настоящему важных. Жить у нас нынче стало рискованно – то варяги, то фоморы. Не помешало бы снабдить нашу порубежную стражу новейшим вооружением, полицию с жандармами – должным оборудованием, Живичей бы парочку посильнее, а то даже губернатор с ранениями, а среди моих городовых есть те, кто и вовсе плох, – глядя на губернатора в упор, ответил отец. – А то ведь чиновники, они как дети малые: им покажи новую игрушку – они обо всем позабудут.
– Это что ж вы мне предлагаете – скрыть от государя императора эдакое изменение в политике империи? – В голосе губернатора громыхнула гроза.
– Как можно, ваше превосходительство! – искренне возмутился отец. – С чего бы моему Митьке вдруг менять политику империи?
– Молод я еще для этого, мне бы пока поучиться, советов опытных людей послушать… – Митя прижал руку к сердцу.
– Советы – палка о двух концах, – задумчиво проговорил Урусов. – В Петербурге народу гнилого не в пример больше, чем у нас в губернии. Кто знает, что там насоветуют.
– Даже у нас господина Лаппо-Данилевского проглядели. Моя вина… – отец склонил голову. – А ведь догадаться можно было: очень покойник любил говорить, что Кровная Знать изжила себя, теряет Силу, не нужна в современную эпоху пара и стали. Что власть должна быть в руках дворянства… Родион Игнатьевич не даст соврать – при нем ведь было!
– Говорил… Не отрицаю… – Шабельский по-черепашьи втянул голову в плечи. – Но я никогда его не поддерживал!
– Значит, полагал, лучше нас с империей управится. Кровных побоку, а сами на наше место. Пригрели змею дворянскую на своей груди: а ведь не в первый раз уже… Декабрьское восстание 1825-го вспомните – окромя князя Трубецкого, дурня эдакого, сплошь всё дворяне в зачинщиках. И среди убийц покойного государя тоже их изрядно. Поболе, чем жидов! – Губернатор явно сам удивился такому неожиданному своему выводу. – Жаль, сами фоморы Лаппо-Данилевского и прибили, вот кого я бы с удовольствием повесил.
– Мы не можем утверждать наверняка, но тела Лаппо-Данилевского с сыном найдены в их паротелеге – видимо, пытались бежать. Ран нет, лица искажены ужасом, так что я позволил себе предположить, что их убили вовсе не люди. Возможно, чтоб те не выдали неких тайн, – доложил отец. На Митю он даже не покосился.
– А вот тайнами заняться следует. Лаппо-Данилевский земским гласным был, в губернские предводители дворянства шел… Вы уж озаботьтесь, князь, – сильно надавив на последнее слово, обратился он к отцу, – присмотреться, насколько распространены его пагубные идеи в дворянской среде губернии.
Митя почувствовал, как у него вдруг потеплело на сердце: к его отцу обращаются – князь! Почему-то было даже приятнее, чем слышать собственный титул.
– Всенепременно, ваше превосходительство… – с достоинством склонил голову отец. – Это мой долг.
– Ну так тем более надо юношу в Петербург везти – пусть все убедятся, что Кровная Знать нынче сильна, как никогда! – вмешался вдруг Шабельский.
