Ох, лейтенант… Не рассказать мне тебе этого. Не поймешь ты меня, не поверишь, во всяком случае. Не рассказать, как год за годом расшифровывал Мансуров этот убийственно-тяжкий текст, работая как проклятый, как расшифровал в конце концов. И знает он теперь, единственный на земле, о планете Цилле, о циллонах, о цели экспедиции двадцать четвертого старта. Имеет представление князь о великих знаниях циллонов, накопленных за долгие тысячелетия их цивилизации, о великих знаниях, загнанных в подкорку потомков тех, что прошли Круг Забвения и стали затем катринариями. Да еще заодно поднабрался князь Мансуров, копаясь в древних источниках, всяческой эффектной жреческой чертовщины. А главное, знает Мансуров, знает, где находится звездолет одиннадцатого старта! И самое смешное, лейтенант, что это-то было для него наиболее легким делом. Просто вспомнился однажды князю янтарный перстень-пария в бабкиной шкатулке с драгоценностями. «Ах, мой друг, — гундосила, бывало, бабка по-французски, — будьте поласковее с этим уродцем. Это подарок вашего деда».
Урод-не урод, а все же странно выглядел в перстне огромный, бесформенный, нешлифованный янтарь с сеточкой трещин, как бы порожденных взрывом изнутри, От соринки, заключенной в янтарных недрах. Такой странной, веретенообразной соринки… То ли хвоинка попала в смоляную каплю, то ли семя.
И кабы не дедова память, не лежать бы этому перстню в шкатулке в соседстве с бесценными фамильными кулонами и диадемами.
Вспомнил Мансуров перстень, соринку-хвоинку эту — веретено, и каким-то опять-таки чудом сопоставил с вычитанным в бортжурнале упоминанием о том, что работающие на распаде милла двигатели циллоновых кораблей бессильны в вязких углеродистых средах.
Не сразу поверил Мансуров в еще одну невероятную свою удачу. Даже и сегодня дрожал его голос и губы кривились в волнении, когда он рассказывал о том самом вечере в полутемной мансарде, в Бельвиле. Судьба…
Хвоинка-соринка — звездолет одиннадцатого старта — так вот ты где! Звездолет циллонов, впоровшийся на подлете к Солнечной системе в микроскопическую спиральную туманность и уменьшенный, стало быть, вследствие этого в шесть миллионов раз… Нет, не поверишь, Листиков, я бы и сам ни в жисть не поверил.
Участковый, облокотясь о стол, слегка навис надо мной.
— Опять засыпаешь? — спросил он с негодованием. — Ты спать сюда пришел? Спать, друг, дома надо. И шагай-ка ты домой. Точка!
Я поднялся. Прав-таки оказался князь, прав…
— Я пойду, — сказал я, — пойду. Ты только запомни: ровно в десять рванет на канале, как сказано. Или вы князя ловите, коли сможете, или меня задержите. Хотя бесполезно все это, товарищ участковый, не задержать.
— Как это не задержать? — обиделся Листиков. — Коли было бы за что, я б тебя, брат, за милую душу прищучил, во всяком случае. Только с какого, спрашивается, переполоха нам тебя задерживать? Начитался, понимаешь, детективов…
— Звездолет стартует, так вашу! Понимаешь? Корабль циллонов! Как там рванет, кого угробит-кабы я знал! А виноват буду я, через князя, через Мансурова… И не сделать этого я не могу! Не в моей воле, понял?!
Начал я спокойно, а теперь орал прямо в лицо участкового. Орал от беспомощности своей, от тоски, что копилась еще там, у парапета, от разговоров с князем, от воспоминаний всех. Главное же-от беспомощности ни изменить ничего, ни даже рассказать толком ничего я не мог.
— Князю решать, а мне делать! — кричал я. — Робот я, робот! — Потом опять вдруг стало мне все безразлично, дохло как-то, ватно-опилочно. Впрочем, — сказал я Листикову, — может, и зря я тут… Может, и взрыва-то никакого не будет. Ну прощай, извини, лейтенант. С легким паром!
Я пошел к двери.
— Мозги ты мне запудрил, друг, — вслед мне простонал Листиков. — Ох запудрил! Псих ты, брат, какой-то, чудак, во всяком случае… Да погоди ты! Эй, Сурин, квартира-то твоя — семнадцатая, что ли?
Я аккуратно прикрыл за собой входную дверь со стеклянной табличкой «Штаб ДНД».
Вот и исчерпана попытка, брат мой Кирюша…
«Вот и исчерпана попытка, брат Кирюша…» — все повторял и повторял я бездумно по дороге домой. А путь был совсем недальний. Вот парадная, вот и лифт.
Я ткнул кулаком в кнопку. Кабина, видимо, еще поднималась вверх. Я послонялся по площадке, заглянул в щель своего почтового ящика. Пусто. Где-то на самой верхотуре громыхнула железом дверь. Кабина двинулась вниз.
Давай, давай скорее! Я вдруг заторопился. Да скорее же! Я мотнулся было идти пешком, но в этот миг лифт остановился, осветился дырчатый узор в двери. Я нетерпеливо распахнул дверь.
— Кирилл Иванович! Какими судьбами? — передо мной со своей осточертевшей мне наглой и заискивающей усмешечкой стоял Мансуров. — Домой? — спросил он. — Прекрасное, великолепное решение! Чудесно, дорогой мой друг и соратник! Побездельничайте в предпоследний-то день отпуска, почитайте легонькое что-нибудь этакое, про шпионов-контрразведчиков, а лучше всего — ухо подавите минуточек сто двадцать, а? Хи-хи… Да не хмурьтесь, не хмурьтесь, золотой мой, янтарный, шрамчики-то циллоновские не напрягайте!
