Потом старик остался один. Он долго-долго глядел на толпившихся поодаль бывших соратников, которые уже, ничего не знали о себе, о своем прошлом, из которых уже ни один не понял бы его — командира звездолета планеты Цилла. В глазах старика стояли слезы. Потом он перевел взгляд на катринариев, безмолвных и коленопреклоненных, потом склонился над жертвенником. Пальцы его с привычной легкостью пробежали по клавишам у нижнего среза экрана, набирая какую-то комбинацию значков. Чуть слышное гудение возникло и смолкло. Плавные движения пальцев старика становились все более резкими, задвигались скачками, и вдруг он с силой ткнул крайнюю, на отшибе, рубиновую клавишу и мгновенно выпрямился.
— Шесть! — сказал. — Пять!.. — Он шагнул к Кругу. До Круга было четыре шага. — Четыре! Три! Два!
Старик встал в Круг, поднял руки, как и все предшествовавшие циллоны, застыл неподвижно.
И в этот миг, соответствовавший нулю отсчета, дрогнув и потускнев, словно мираж растаяли стены огромного здания, исчез купол, открыв бездонную синеву неба. На гигантской зеркально гладкой базальтовой плите остались лишь две разобщенных толпы людей: коленопреклоненная и стоящая. Было тихо, и воздух, словно после грозы пахнущий озоном, был чуть влажен, и так легко дышалось.
На какое-то время все вокруг замерло, оцепенело, умолкло. Потом, словно очнувшись, катринарии отвели ладони от глаз и поднялись на ноги. Вот они уже смотрят друг на друга, две эти толпы: одна — с привычной доброжелательностью, другая — с несмелой приветливостью. Потом толпа катринариев качнулась, сломалась, и люди пошли навстречу новым землянам, протянув руки. И женщины шли впереди.
— ИВЛИ-И-И… — запели женщины. — МАНТИЛЛА ПРОМИЛЛ…
Подо мной скрипнул стул.
— Листиков слушает! — опять кричал в трубку участковый. — Слушает, говорю! Фуфу, — дул он в трубку и тряс ее. — Тьфу! Ты у меня доиграешься, архаровец! — пригрозил он кому-то. Звякнул рычаг.
А кого ж ты, Листиков, слушал? Меня или того, в трубке? Эх, лейтенант… Для кого ж я уродовался, кому все это транслировал, кому? Эх, Листиков…
— Ну ты даешь, Сурин! — оборотив на меня взор, громко возмутился участковый. — Заснул! Ей-богу, впервые такого фрукта наблюдаю. Мне тут с тобой и самому черт те что мерещиться стало: мужики какие-то в белье, телевизоры в спортзале… Как ты меня за руку уцепил, так и пошло мерещиться. А вцепился-то — еле руку вырвал! Ты, друг, что — гипнотизировать меня собрался для ради выходного? Хорошо хоть шпана эта позвонила, очухался…
— Какая шпана? — поинтересовался я вяло.
Весь я был как стружками набитый. До лампочки мне стало все теперь.
— А кто его знает, — весело ответил Листиков. — Кажется, подопечный мой, Степанчиков с Алексеевской. Молодой балбес, осенью в армию. Во всяком случае, голос похож и хихикает так же. Как, говорит, обстоит дело с ксилоном? Материал, что ли, такой новый? — глянул он на меня вопросительно.
— Циллоном… — поправил я тускло.
— Может, и циллоном, — согласился лейтенант. — Уследи, попробуй, за этой химией.
Нет, не Степанчиков тебе звонил, товарищ Листиков. Это уж как пить дать не он. Мансуров-князь тебе звонил. Мансуров, что в молодые свои голодные эмигрантские годы работал прорабом в археологической группе французов в Верхнем Египте…
Через сколько же веков, через сколько безвестных рук прошел этот самый бортжурнал циллонов — единственная вещь, избежавшая аннигиляции в день Великого Слияния! Сколько глаз скользило по этим непостижимо-головоломным символам, впивалось в них: с любопытством ли, со священным ли трепетом, с досадой на бессилие разума постичь их смысл.
Сколько хозяев, сколько земель сменил этот свиток, прежде чем очутился в Верхнем Царстве, пока не залег под невысоким холмом («бесперспективным», как считал сам великий Шарло), в безвестном саркофаге, под тряпичным затылком мумии. И этот-то саркофаг нашел Мансуров в первый же день раскопок, предпринятых им на свой страх и риск в отсутствие прославленного метра. Словно вело его непостижимое наитие, словно сама судьба взяла его за руку, подвела и сказала: здесь!
И не сама ли судьба вывела его загодя, с рукописью на груди под рубашкой, из лагеря археологов, пораженного странной и мгновенной эпидемией? Судьба, конечно.
