— Не сказали, а крикнули. И очень грубо крикнули, — надменно и обиженно ответила она, вскинув подбородок и прищурившись.
— Ирина Кондратьевна, — протянул я к ней руку, — вы меня простите, пожалуйста. Худо мне что-то в самом деле, да еще такая дрянь привиделась… Не сердитесь, а?
Ее лицо мгновенно подобрело.
— Крикнули вы, Кирюша, что-то про старика и про копейки. Ну да-двадцать пять копеек.
И все-таки я вспомнил! Вспомнил и запишу! Сразу же, как только она уйдет. Как же сейчас мне ясно все: и про смерть мою, и про старика, и про Мансурова… Каждое слово, каждый штрих этого сна. Даже интонации говорившего: тускло-металлические, неживые.
Так мог бы говорить металл, обросший шерстью. Как там было сказано? «Не старайся, ибо запомнишь нечто совсем иное…» Не может того быть! Двадцать копеек и пятак — мог ли я такое придумать? Или как мог бы я забыть хоть что-то, что было сказано о Волхове? Сейчас же, тотчас, как только уйдет Ирина…
Старушка ушла. Не вставая с дивана, не очень почему-то и торопясь, я дотянулся до полки, до торчащего меж книг конверта, до карандаша и записал этот сон. Потом я улегся снова.
«Запомнишь все не так…» Что, если это правда? А вдруг правда? «Тик-так», — стучало возле уха запястье. А вдруг не так? «Не так-не так-не так…» А старик? А Людмила? «Не так — не так…» Я закрыл глаза.
— Ну, ты! Очумел?
— Извини, дорогой!
— Тесно тебе, что ли? Один человек на всей улице, и в того врезаться надо!
— Извини, друг, извини.
— Спичками не богат?
— Держи.
— А я вот домой топаю. Спроси, откуда? А дома, брат, э… эх!
Шершавая ладонь неторопливо заграбастала коробок. А голос неспешный, с нетрезвой запинкой, настроенный на долгую беседу.
И уже в спину мне — удивленный, ибо удивился этот шатун-верзила:
— А коробок-то?
— Забирай, обойдусь…
Спички… Зря, пожалуй, спички-то отдал?
Сам-то как теперь? И тут с радостным удивлением я понял, что не нужны мне теперь спички, и курево это окаянное ни к чему.
Бросок-и пачка грохнулась в урну, в самую середку, в десятку. Сейчас мы с тобой побежим. Сейчас, сейчас… Мягче! Свободней!
Легкий разминочный радостный бег. Ах, здорово! Прямо чудо. И началось оно еще с того мгновения, когда, выходя из дому, бросил я случайный взгляд в зеркало в прихожей и не узнал себя в мутноватом квадрате. Молодой, веселый, лохматый, — счастливый, что ли? Таким был я десять лет назад, таким вдруг отразился в зеркале теперь. И не удивился нисколько: так и надо… Как здорово бежится, а?
Никогда не устанут ноги, и никогда не устанут легкие, не знавшие табачного дыма, омытые чистым воздухом.
И вот всплыл в памяти, стал явственным забытый было запах гари, и запах здорового пота, и вспомнилась гулкая, пустая огромность крытого стадиона в часы тренировок. Чьи-то резкие команды, и выстрелы стартового пистолета, и тяжкое дребезжание брошенной на помост штанги там, у прыжковой ямы, чьи-то выкрики и вновь — выстрелы.
На старт! Внимание! Стремительно догорает фитиль напряжения, за которым — взрыв.
Марш! Взрыв! И вот уже сорок метров, и шестьдесят, и соперники сзади, обязательно сзади. А впереди разлинованный финиш и ленточка, на которую падаешь грудью в последнем броске и выносишь ее грудью на вираж. Финиш. Нажаты головки секундомеров, а ты все еще летишь по виражу, потому что не погасить сразу той скорости.
Сколько раз было так в юности! И в скольких снах виделись потом эти забеги…
Внимание! Тяжесть тела перенесена на руки, стремительно догорает фитиль последнего перед взрывом напряжения… И вдруг ты сознаешь, что случилось что-то неожиданное и непоправимое и вот сейчас ты с ним столкнешься. Марш! И нет никакого взрыва. Вялый толчок, и вялый первый шаг, и вялый второй… Соперники твои в середине дистанции, уже у финиша. А ты в каком-то невыразимо медленном кошмарном отчаянье отдираешь от гари ватные ступни ног, и пустота впереди — как резиновая, и ты ломишься в нее грудью…
А трибуны хохочут и свистят, а мимо возвращаются участники твоего забега, бросая на тебя изумленные быстрые взгляды. И не было у меня снов безнадежнее этих…
Ладно, дорогой! Что это за воспоминания.
Смотри, как сейчас легко и здорово! А вот он за углом — мостик со львами, что уселись на тумбы, как в цирке, закинув хвосты на спину, и очугунели так, уставившись друг на друга в задумчивой свирепости.
— Здравствуй, Кирилл.
— Люська! Откуда ты тут?
— Как откуда? Должно быть, ты позвонил. Я не знаю… Ты ведь вызвал меня сюда, нет разве?
— Я? Звонил? Наверное, звонил… Звонил, конечно! Люська, неужели это ты? В самом деле ты?
— Конечно же я. Вот глупый. Кому еще тут быть с тобой?
— Сколько сейчас времени? — пробормотал я, оглянувшись почему-то по сторонам. Нет, не мог я все-таки поверить, что это-Люська, что она вернулась после всего того, что было выкрикнуто сквозь слезы…
— Не знаю. Ночь… — она легко вздохнула и улыбнулась. Она плавным движением руки завела за ухо светлую прядь. Потом перебросила косу за спину. Я тихонько вскрикнул, Волхова подняла на меня глаза.
— Ты что. Кирка?
— Коса, — выдавил я.
— Ну, коса, — согласилась она. — Что ж ты, косы моей не видел, что ли?
