— Да как же ты смогла отрастить ее с пятницы? Или, может, это парик?
— Дурак! — обиделась Волхова. — Вот дурак-то!
— Да ведь в пятницу мы с тобой чуть в кино не опоздали из-за парикмахерской твоей, из-за укладки. Да что я говорю, Люська! Ведь косу ты носила восемь лет назад, еще в институте, до замужества еще!
Волхова смотрела на меня непонимающе, и не удивление, а испуг был в ее глазах.
— Еще до чего… что? Что ты говоришь такое, Кирка? Какое замужество? Когда мы с тобой успели пожениться?
— Со мной?! — крикнул я, схватив ее за плечи. — Что ж ты, что же ты!
— Ну успокойся, успокойся, миленький! Люська взяла мою руку, прижала ее к щеке. — Как же мне сказать по-другому, если я тебя люблю. И ты меня любишь. Ну, как может быть иначе?
— Люська, Люська, а Кокуров?
— Что — Кокуров? — она смотрела на меня с изумлением. Она даже руку мою выпустила от полного непонимания. Она не помнила Кокурова! Кокурова тромбониста из филармонии, Кокурова — мужа, Кокурова — бывшего мужа. И сумасшедшим казался ей мой вопрос.
— А Дарья?
Волхова побледнела. Она медленно взяла мое лицо в ладони и притянула его к своему.
— Я всегда мечтала, — сказала Волхова хрипло, — если у меня будет дочь, назвать ее Дарьей. Что ты знаешь, Кирка? Что я натворила, не ведая того? Что я могла сделать непоправимого, если я люблю тебя. Тебя! Только тебя, каждой клеткой, каждое мгновение!
Лицо ее было мокрым от слез, губы дрожали. Родное, единственное на свете лицо… Но не это лицо видел я тогда, в пятницу. Это лицо было у Люськи в юности, восемь лет назад.
И конопатинки эти, которых потом не стало…
— Да посмотри на меня хорошенько, Люська! Неужели ты ничего не заметила? Ничего не видишь? Посмотри!
— А что я должна увидеть, Кирка? Ты — это ты. Ты! Что ты меня пугаешь, дурак несчастный!
Она целовала и целовала меня, и лицо мое стало таким же мокрым и соленым, как у нее.
— Ну как же… — бормотал я. — Но я-то как же? Люсенька… Ведь прожил же я эти восемь лет! Я же помню все, день за днем помню! Который теперь год, ты знаешь, Люська? — Я цеплялся за реальные даты, за воспоминания, которые были реальностью. Я цеплялся за них отчаянно, как цеплялся когда-то за ветви свисавших над водой лиственниц, когда хлебнувшая дождей, хрипящая река волокла мой продранный клипер-бот вдоль скользкого берега к повороту, к перекату, за которым — амба.
— Который теперь год, Волхова?
— Молчи, — сказала она, — молчи, ради бога.
Я замолчал. Я притянул Люськину голову к груди. Она уткнула лицо мне в свитер и затихла, и слева там вдруг потеплело от ее дыхания.
И стало мне тогда спокойно и хорошо. И все было на своих местах. — Все было как надо.
Люська что-то тихонько бормотала мне в сердце: то ли говорила, то ли напевала. Я тряхнул ее слегка за плечи, и она подняла на меня улыбающиеся глаза. Я подмигнул ей. Львиный круп с чугунной веревкой хвоста попался мне на глаза. Я поцарапал его ногтями, и легкая дрожь прошла по ожившей шкуре, а кисточка хвоста слегка дрогнула. Люська фыркнула и тоже пощекотала зверя, и другие львы с тумбочек напротив глядели при этом на нас неодобрительно.
— Ну, куда ж мы теперь? — спросил я. — Куда бы ты хотела? Только ведь ночь…
— Ночь, день — какая разница, — пропела она беззаботно — А кстати, теперь вечер.
А ведь действительно вечер. Вот на улице, что идет от мостика, — толпа на автобусной остановке. На углу поближе гудит компания гитарно-песенная. Где-то недалеко трамвай заскрежетал, наткнувшись, должно быть, на остановку. Человек на мосту окурок в воду выщелкнул, на нас оглянулся. Топай, топай, дядя… Вечер. Но ведь ночь же была! И тот, первый, на которого натолкнулся я на улице, был ночным. Спички еще спрашивал. Н-да…
— Бедненький, — поглядев на меня, вытянула губы Люська, — все ты перепутал! — Она погладила меня по голове. — Ну ничего, сейчас мы тебя развеселим. Слушай, Кирка, пойдем со мной на соревнования, а? Ну, Киранька! — умоляюще потянула она меня за рукав. — Ты иге сто раз обещал, ну пойдем! Посмотришь хоть, что я могу. А то все хвалят, хвалят, а ты не посмотрел ни разу. Ну, миленький! Для кого же я стараюсь? Все стараюсь, стараюсь, — она тащила меня за руку по мосту, — До мастера почти достаралась, а ты…
Она занималась фехтованием, и раньше, до меня, ни о чем, кроме своей рапиры, и думать не могла. Там, где мы встретились впервые, в разгаре какой-то вечеринки, увидел я ее такой: стоит девица, голова вскинута, словно под тяжестью толстенной русой косы, глаза насмешливо прищурены, одна рука поднята над головой, а в другой руке, как рапира, покачивается длиннющая рейсшина, направленная в центр некоего живота: защищайтесь, граф! А польщенный граф похохатывает и ручки — вверх, сдается на милость. И охают все, и ахают, и просят сводить на соревнования: посмотреть-поболеть.
А я только в прошлом году побывал на соревнованиях в ее «Труде». Бой за первое-второе место. Правая дорожка — мастер спорта Людмила Волхова, «Труд», левая дорожка — мастер спорта Диана Албазова, «Спартак».
Стоит моя Люська (Волхова все-таки, не Кокурова) красивая, взрослая, тихая такая…
