И смотрят на нее зрители-любители, знатоки фехтования. А сзади меня зритель зрителю, знаток знатоку: «Вот девочка — сколько лет за ней слежу таланту прорва, а проиграет ведь Албазовой, разбрасывается, года два совсем не выступала…» А того ты не знаешь, любитель, что у девочки этой дочка трехлетняя, Дарья, и бывший муж — решительный человек, и еще тут один обормот со стажем…
Мы двинулись, взявшись за руки. И не свербило уже в душе недоверие ко всему, теперь происходящему, не было ни недоумения, ни беспокойства, был покой, была радость. И то, что я знал, что совершилось (что совершится) за эти восемь лет, не имело теперь никакого значения. Это настоящее еще не стало прошлым, и это настоящее — только оно и есть самое реальное: этот мостик, эти львы, так боящиеся щекотки…
И все-таки это был странный путь. Вот возникли впереди прохожие, а откуда — непонятно, потом вдруг исчезли — а куда? Вот угловой дом «аптека» и огромный серый дом напротив, а на фасаде его — аршинные буквы складываются в пляшущую, подмигивающую неоном надпись: «Обменъ веществъ» с ером на конце. А сам фасад колеблется, как матерчатый, и, словно от ветра, захлестывается за угол. Вот прямая как стрела улица, и трамвай мчится на полном ходу к остановке, к ожидающей толпе. И трамвай этот, не доехав до остановки десятка метров, зазвенел отчаянно и, изломав маршрут под прямым углом, втянул все шесть своих вагонов в темную пасть подворотни. Н-да-а…
А публика на остановке даже ртов не пооткрывала. А сделали люди вот что: встали в круг, обхватив друг дружку за плечи, наклонились, словно команда регбистов перед атакой, крикнули что-то разом громко и неразборчиво и разбежались в разные стороны.
Глянув в сторону крика, Люська улыбнулась и потянула меня в переулок, короткий, ведущий к ее спортобществу.
— Волхова, — сказал я, повернув ее лицом к себе, — Волхова…
Она медленно обняла меня и с закрытыми глазами поцеловала мои глаза один и второй.
— Нет, Кирка, нет, — шептала она потом, пытаясь вырваться из моих рук. — Ну что с тобой, что ты делаешь, Кирка, милый? Не надо, не надо… не надо! Теперь, тут, вдруг… — Она шептала это с тоской, с отчаянием, с покорностью, вырываясь и стремясь ко мне. — Кирка мой, Киранька…
— Ладно, малыш, успокойся, — сказал я, отпуская ее. Она перевела дыхание, улыбаясь благодарно и виновато, быстро поцеловала меня и потащила за собой.
…В фойе спортклуба было пустынно и гулко, и неясный глухой говор изредка накатывал волнами откуда-то сверху, куда вела широкая лестница.
Женщина-вахтер, пожилая, полная и степенная, сидела в своей стеклянной клетке и, неторопливо чередуя руки, подносила ко рту то бутерброд, то стакан в подстаканнике. Глаза ее при этом были опущены вниз, на стол, где лежал журнал развернутый на чем-то ярком.
— Здравствуйте, Раиса Васильевна! — крикнула ей Люська и помахала рукой.
Вахтерша рассеянно глянула на нее, и обе руки ее замерли, а рот приоткрылся.
— Ты, девонька, не сестра ли Люды Волховой? — спросила она.
— Да что вы, тетя Рая? — изумилась Люська. — Вы что ж — не узнали меня? Ай-ай, тетечка Раечка! — пропела она укоризненно.
— Так ты ж, Людмила, давеча еще наверх прошла. «Работницу» вот мне оставила, — подняла журнал вахтерша.
Волхова недоуменно глянула на меня.
— Да никак это не ты? — все сильнее сомневалась тетя Рая. — И моложе, и с косой… Или — парик это? — обрадовалась она возможному объяснению.
— Далась вам всем моя коса, — с досадой сказала Волхова. — Да я это, я!
— Этого-то я знаю, — кивнула вахтерша в мою сторону, — был как-то с Людмилой… С тобой то есть, что ли? Ox! — Вахтерша опять натолкнулась на непонятное. — Да я еще сегодня спрашивала… Тебя, что ли? — испуг был во взгляде тети Раи. — Спрашивала, что ж, мол, этого твоего сегодня нет. А ты мне еще ответила: все, мол, тетя Рая, не придет он больше сюда. Говорила, а?
— Говорила, говорила, тетя Рая, — торопливо закивала Люська.
— Ну вот, — облегченно сказала та, — я ж помню, не склеротик какой, слава тебе господи! С Албазовой вы и шли, финал же у вас.
— С Динкой?
— Ну да, с ней.
— Скажите, пожалуйста, — Волхова иронически скривила губы, — и эта в финал пробилась, надо же… Пошли, Кирка!
Торопясь и заметно нервничая, она стала подниматься по лестнице. Она вся жила предстоящим боем, и во взгляде, с которым оборачивалась она ко мне, поднимающемуся следом, было что-то отрешенное, меня не касающееся. Мы поднимались, и гул становился все сильнее — ни с чем не сравнимый гул людей, ожидающих спортивного зрелища.
И вдруг все звуки умерли. И в этой мгновенно обрушившейся тишине Волхова вскрикнула и, отпрянув, прижалась ко мне.
На площадке второго этажа, там, где белела закрытая дверь в раздевалку, стояла и смотрела на нас женщина в голубом спортивном костюме и со спортивной сумкой, из которой торчали рукоятки рапир. Вернее, смотрела она не на нас — по мне она лишь мельком скользнула взглядом — она смотрела на Люську. Потому что женщина эта тоже была Люськой. Той Люськой, с которой я расстался в прошлую пятницу.
