На секунду она закрыла лицо руками, втиснув пальцы в волосы, потом отняла руки от лица и вплотную подступила к Люське. Они смотрели друг на друга. Это было странно, невероятно странно и неестественно… Словно каждая из них, подойдя к зеркалу и отразившись там, изменила в отражении и облик свой, и одежду. И в то же время каждая из них, конечно, знала с уверенностью, что в зеркале — она. И движения их, и жесты стали вдруг одинаковыми. У обеих беспомощно дрогнули губы.
— Ты? — и рука коснулась руки. — Бедная моя…
«…Бедная моя, — молча говорила Люська Люське, — бедная моя, маленькая моя, глупая, счастливая, с косой… Ничего же не сбудется, ничего. И любовь твоя станет мукой твоей. Ничего не сбудется, малыш… Посмотри на меня — счастлива ли я?»
«…Бедная, — молча говорила Волхова Волхове, — бедная моя Люсенька. Неужели же ты несчастна, такая красивая, взрослая? Неужели ты его разлюбила? Смотри на меня — видишь, я вся переполнена любовью. Я просто умру, если у меня отнимут ее. Но кто же сможет это сделать и зачем?..»
Так говорили они, молча глядя друг на друга. И вдруг зеркало разбилось.
— А ты помолодел, Кирилл, — сказала Люська, все еще глядя на Волхову. — Ты сейчас такой, как в тот первый год, когда я в тебя влюбилась. Помнишь? Ты помолодел, а я все та же. Ты любишь меня сейчас. Кирка? — она улыбнулась глазами Волхове.
— Он любит меня, — сказала Волхова и перебросила косу.
— Ответь, Кирка, — повторила Людмила, — говори!
— Люблю и буду любить, пока живу, — ответил я.
Они улыбнулись: Волхова радостно и Люська невесело.
— Я — это только я, слышишь? — сказала мне Волхова.
— Дурочка, — ласково сказала ей Люська, — ты — это я. И мое прошлое твое будущее. А вот он действительно — только он, и он знает свое будущее. Он всегда его знал и всегда делал непоправимое, правда, Кирилл?
— Будущее… — повторила Волхова. — Что ты там со мной сделала? Ничего я не хочу здесь, слышишь? И никому я его не отдам, она взяла меня за руку, и никогда не сделаю того, что сделала ты. Понятно тебе?
— У меня скоро бой, скоро бой, — дважды с тоской повторила Люська. — С Албазовой…
— Это у меня скоро бой с Албазовой, — сказала Волхова, вскинув голову.
— А что, если бы мы сошлись с тобой на дорожке, — спросила ее Люська, — сейчас?
— Давай! — немедленно согласилась Волхова.
— Глупая, — мучительно улыбнулась Людмила, — даже в этом ты не хочешь мне уступить.
— Не хочу. Я не верю тебе. Я не верю в такую судьбу. Я не знаю тебя! Что нас с тобой связывает? Что?!
— Что нас с тобой связывает? — повторила ее вопрос Людмила. Не отрывая взгляда от Волховы, она медленно раскрыла карманчик сумки. Не посмотрев, безошибочно вынула тот самый фотоснимок. Я хорошо знал его, потому что печатал снимки с Люськой, и такой же стоял у меня на книжной полке. Это была фотография Дарьи. В каком-то саду, она сидела на полотенце в платочке и трусиках — курносая, лукавая, держа в руках огромную кружку.
— Вот.
— Моя дочь? — побледнев, спросила Люську Волхова.
— Моя Дашка, — кивнула Людмила.
Замолчав, они застыли друг против друга, вновь отразившись на миг в том невероятном зеркале, а потом шагнули навстречу друг другу за разделявшую их грань. И тогда их не стало.
Я открыл глаза. Все-таки это был сон, только сон! Лишь во сне смог бы я заплакать. Смог, и это было как награда, как дар, которого я ждал все последние дни, весь сегодняшний день. Заплакать бы… И — не мог. Заплакать бы, как в младенчестве, когда изливалось со слезами, уплывало, уносилось любое мое горе, любая обида. Какая грубая подмена в душе: каменеть, а не плакать, мертветь, а не жить.
Глаза мои были мокры — и значит, это был только сон.
Теперь же наступила явь. И сразу вспомнилось нынешнее и заныло под ним вчерашнее, точно под панцирем гипса недавний перелом.
Негромко потрескивали дождинки на карнизе, словно слабые помехи в радиоприемнике.
Тянуло сыростью.
Я поднялся и вышел на кухню.
— Встали? Сами? Ну, как ваше самочувствие? — спросила Ирина Кондратьевна.
— Нормально.
— Ну и отлично! А вам опять… — начала она. Я понял, о чем она хочет сказать. Я шагнул к телефону. «Сейчас зазвонит», — уверенно подумал я. Телефон зазвонил. Я снял трубку.
— Да!
Молчала трубка. Ни дыхания, ни хихиканья.
Кончились шуточки…
— Ждите же, — сказал я, — выхожу! — и опустил трубку на рычаг.
Вот так. Вернувшись в комнату, я снял смятые брюки и надел новые от костюма, который заставила меня купить Людмила. Из старых брюк я выгреб горсть мелочи, подкинул на ладони. Вот двугривенный, вот и пятак.
А вот на полу — бумажка с моими каракулями, с пересказом первого сна. Да-да, все точно. Так я и запомнил.
Я скомкал бумажку. Присел на диван. Подумав, я взял подвернувшийся лист бумаги и написал так: «Ирина Кондратьевна, дорогая! Извините меня за обман и будьте счастливы!» Потом я пошел на кухню.
— Ирина Кондратьевна, — сказал я, — совсем, балда, забыл: тут утром вам звонила Татьяна Петровна, очень просила зайти. Что-то у нее с печенью. Она просила, если можете, часиков в девять.
— С печенью! — всполошилась Ирина. — Опять! Вот несчастье-то!
