– Конечно, я понимаю тебя, Коленька, – задумчиво говорит Вера Степановна. – Заработок твой уменьшился, работы у меня нет. Истратить на стол хотя бы сто франков для нас почти катастрофа. Однако, неудобно, если гости придут, а на столе ничего нет.
– Гости?
Николай Иванович грозно приподнимается в кресле, глаза загораются.
– Гости? – восклицает с негодованием он. – А не угодно ли гостям налево кругом марш? Небось, когда я делаю доклад о советских финансах, ни один черт не придет поинтересоваться, что я читаю. А когда мы на свои деньги устраиваем пасхальный стол, тогда всем интересно? Нет-с, извините-с. Довольно валять дурака. Какое внимание ко мне, такое внимание и к ним. Петр Сергеевич уже на масленую спрашивал, будет ли у нас окорок. Так вот, покажу я ему окорок. Две старые подошвы возьму, посреди ломтик ветчины положу, пусть пожует, если хочет!
Проходит неделя. За вечерним чаем Вера Степановна как бы невзначай, опять небрежно спрашивает, вдруг:
– А кстати, Коленька. До праздника всего две недели. Неужели мы сами так-таки и останемся без кулича и без пасхи?
– А почему оставаться? Для себя, разумеется, делай. Один куличик, чтоб было чем разговеться. Одну пасочку, четыре яичка, два красных, два синих. Не отказываться же из-за гостей от наших православных обычаев!
Через неделю Вера Степановна начинает приносить в квартиру кое-какие продукты. Мешочки с мукой. Мешочки с сахаром. Корзины с яйцами. Пакетики с маслом.
– Коленька, ты в четверг днем свободен? – за вечерним чаем как бы невзначай, спрашивает, вдруг, Вера Степановна.
– Могу на час, на два освободиться. А что?
– Нужно тесто помесить. Небольшой куличик делаю.
В четверг Николай Иванович идет на кухню помогать Вере Степановне. Заглянув в ведро, где лежит готовая для работы опара, он удовлетворительно крякает, засучивает рукава.
– Вот это хорошо, как раз в меру, – говорит он. – И тебе немного работы, и мне, не говоря о затратах. Ну, начинать, что ли?
– Погоди, я налью гоголь-моголь.
– Наливай.
Пять минут спустя Николай Иванович осторожно снимает пиджак, завернув пальцы платком, чтобы липким тестом не запачкать рукавов.
– Ишь, как увеличилось. Порядочный куличик, наверно, получится. Ну, клади еще, Верочка, что у тебя есть.
– Сахару прибавил, по-моему.
– Валяй, сахару.
– А теперь муки.
– Давай и муки. Хлоп, хлоп. Нужно бить посильнее. Что это: изюм? Сыпь побольше. Я люблю, когда много изюма. Хлоп, хлоп. И послаще чтоб было. Подсыпать сахару снова? А гоголь-моголь остался еще? Давай, чтобы не даром месить. Все равно, лучше даже, если не один кулич выйдет, а два. Ох, погоди. Стяни-ка с меня рубашку. Осторожнее только. Я думаю, Верочка, следовало бы еще немного муки, тогда может быть, на третий кулич хватит. Хлоп, хлоп… Масло? Лей масло. Ваниль положила? Хлоп, хлоп. Да, никак не ожидал, что пф… пф… целое ведро выйдет. А краска для яиц куплена? Ух! По-моему, жаль, все-таки, тратить по одному пакетику на какие-то два, три несчастных яйца. Правильнее штук десять выкрасить в красную, штук десять в синюю, пять в зеленую, пять в оранжевую. Ох! Погоди, передохну. А вчера Петр Сергеевич опять спрашивал, будем ли мы принимать. Хотел сказать нет, а почему-то ошибся, сказал да. И вообще, что за язык у меня? Кто тянет? Бориса Андреевича встретил, пригласил… Алексея Владимировича на улице увидел… ну, и пригласил тоже. Может быть, еще муки, а? Чтобы четыре кулича получилось?
Проходит, наконец, и эта неделя. Пасха миновала, все съедено, выпито.
– Коленька, – грустно говорит за вечерним чаем Вера Степановна. – Представь, до следующей получки у меня осталось всего три франка.
– Три франка? Вот как?
Николай Иванович приподнимается в кресле, глаза загораются гневом.
– Ну, что? Кто прав? Теперь видишь? Кажется, я предупреждал. Говорил. У всех приличных людей сначала идет Великий пост, потом Пасха. У нас наоборот: сначала Пасха, затем Великий пост! Нет! Погоди теперь. Довольно! Пусть, только придет Рождество! Покажу я тебе, как в нашем положении устраивать праздники!
Были ли римляне чересчур деликатными людьми, или же в их среде проживало слишком мало дураков, но в наше время иногда совершенно немыслимо понять сентиментальной поговорки:
De mortuis nil nisi bene[232].
Умирает, например, в Ницце одинокая русская старуха. Женщина хотя и не интеллигентная, но обладающая все-таки какой-то головой, чтобы думать, и каким-то сердцем, чтобы чувствовать.
Кругом нее, за редкими исключениями, безысходная эмигрантская нужда. Работы почти невозможно достать. Благотворительных сумм в комитетах не хватает, чтобы поддержать голодающих стариков, детей, инвалидов.
И вот, русская женщина, идущая в иной мир отдавать отчет Богу о своей жизни, завещает вдруг остающиеся после нее миллионы городу Ницце на украшение казино.
