Приехал недавно в Париж с Балкан один русский доктор. Как мне известно, человек на Балканах хорошо зарабатывал, имел прочную службу, у начальства был на хорошем счету. И вот, встречаю его на Больших бульварах.
– А! Здравствуйте, доктор. С приездом. Давно в Париже?
– Месяца три скоро будет.
– В самом деле? Неужели у вас на такое продолжительное время отпуск дают?
– Какой отпуск? Совсем оттуда уехал. Невмоготу, знаете, стало. Одни и те же лица, одна и та же работа. Однотонная провинциальная жизнь. А в последние дни, как на зло, предложили мне заведовать на курорте казенной больницей. Подумал я, взвесил все обстоятельства, испугался, что провинция окончательно засосет, и подал в отставку. Здесь, в Париже, дело дрянь с перспективой что-нибудь заработать. До сих пор ничего не нашел. Но зато атмосфера! Размах! Сразу, как приехал, стал дышать полной грудью!
Еще одна встреча, подобная этой, произошла у меня совсем недавно с одним американским знакомым. Не видел я его одиннадцать лет, со времени эвакуации знал только, что он прочно обосновался в Америке, здравствует, в материальном отношении отлично устроился.
И вдруг, вижу его здесь. Зашел как-то ко мне.
– Что? Вы в Париже?
– Да. Приехал искать заработка.
– А как же с Америкой? От кризиса бежали, должно быть?
– О, нет. Слава Богу, кризис меня не коснулся. Окончил я там университет, был оставлен, работы мои имели успех, зарабатывал в месяц долларов шестьсот, иногда даже больше. Но тоска! Тоска заела до черта!
– Ностальгия, наверно?
– Какая ностальгия. Ностальгия везде одинакова. Но сама американская жизнь. Бессмысленный темп. Десять лет бился я, чтобы воспринять эту культуру. Окунулся совсем. Иногда целыми месяцами слова по-русски не произносил, приобрел немало американцев-друзей. Но что поделаешь, если между ними и нами стена? Не понимаю я их. Не понимают и они меня. Говорю я чистосердечно своим приятелям: «вы, дорогие мои, сущие дикари, у вас все только внешностью держится». А они мне: «сами вы дикари, русские. У вас и бороды носят, и горячая вода не течет». Я, вот, например, три года уже в церкви не был, а между тем, религиозен насквозь. Они же каждую неделю в церковь ходят, а что такое религиозное чувство – совершенно не знают. Жил я так среди них, жил, спорил, впадал в отчаяние, махал рукой, опять спорил. И решил, наконец, эмигрировать. Бог с нею, с горячей водой, когда у меня от такой жизни душа холодеет!
Я представляю, что сказали бы французы про этих двух чудаков. Добровольно отказаться от должности заведующего курортной больницы! Оставить, ни с того, ни с сего заработок в шестьсот долларов! Бросить квартиру, душ, ванну, удобства, и в дни жесточайшего кризиса очутиться в Париже без всяких надежд найти даже физический труд!
Это ли не высшее проявление иррациональной «ам слав»[243]?
Но, сознаюсь, слушал я своих собеседников, слушал, вздыхал, осторожно поддакивал. И не решился, все-таки, осудить безрассудство.
Во-первых, в таких случаях осуждать бесполезно. Все равно люди приехали.
А во-вторых: в ком из русских действительно не сидит эта проклятая возвышенная черта: тоска от сытой жизни?
Кто из нас не испытывал безысходной грусти от того, что ему слишком хорошо жить?
Ведь на тяжести пищеварения после слишком сытных русских обедов с закуской, в сущности, построен весь Чехов.
По причине чересчур мирного жития и благорастворения воздухов, очевидно вспыхнула и революция.
Так к чему же бороться с сытой неудовлетворенностью жизнью?
И портить отношения с людьми?
Разве победишь «ам»?
В этом году, когда из-за кризиса почти у всех русских людей прекратились журфиксы, средоточием светской жизни на нашей парижской окраине постепенно стали базары.
Четыре раза в неделю на разных площадях водружаются у нас ларьки, прилавки, переносные навесы, появляются горы овощей, фрукты, кондитерские изделия, молочные продукты, цветы, чулки, посуда, шляпы, ботинки. Туземцы, снующие вокруг, в базарное время обычно оживлены, настроены празднично: торговцы любезны, словоохотливы; в яркий солнечный день, особенно в воскресенье, взгляд посетителя невольно радует вся эта пестрота рассыпанных по площади красок…
И тут-то, в эти дни, у дверей магазинов, у ларьков с мягкими туфлями, с кочанами капусты и образуются русские группы.
На ответственном месте, возле водопроводного крана, обычно останавливается всеми уважаемая Евгения Васильевна. Это, так сказать, ее особняк. Немного поодаль, у входа в бистро, на тротуаре концентрирует своих знакомых Лев Александрович.
