Кружок Евгении Васильевны по преимуществу женский, притом с сильно аристократическим духом. Сюда по воскресеньям приходят очаровательные княжны К. со своими корзинками; является с чемоданом Алла Степановна, родовитая женщина, восходящая по слегка извилистой линии непосредственно к Рюрику. Прибывает к двенадцати часам величавая вдова тайного советника Анастасия Ивановна. Еще кое-кто. И, сделав половину закупок, дамы становятся в круг, кладут корзинки и сумки на мостовую, и, в ожидании снижения рыночных цен, начинают беседовать.
Темы в кружке Евгении Васильевны всегда характера местного, чисто житейского. Обсуждается положение Ирины Петровны, внезапно разошедшейся со своим мужем; изучается заработок Бориса Антоновича, у которого почему-то всегда есть лишние деньги; критикуется намерение Веры Николаевны открыть свое куроводство. Но иногда, вдруг случается, – одна из дам сделает сенсационное заявление, будто домохозяин не позволяет ей и ее мужу съехать с виллы, пока они не вернут ему лестницы, и в кружке – сразу волнения:
– Какая же лестница, дорогая моя?
– Наверное, складная?
– Должно быть, деревянная?
– Ах, в том то все и дело, миленькие, что не деревянная и не складная, обыкновенная каменная. Уверяет, негодный, будто раньше была, а теперь куда-то исчезла.
В кружке у Льва Александровича, возле бистро, в том самом месте, где сбоку стоит ларек с цветами в горшочках, – вопросы разбираются более общие. Сам Лев Александрович терпеть не может частностей, не интересуемся бытом, он весь устремлен в задачи международной политики, в способы упорядочения жизни на нашей планете.
И я люблю посещать его кружок, когда, заменяя других членов семьи, прихожу сам на базар. Куплю наспех что придется, набросаю в сумку фунт картофеля, два фунта масла к нему, пять банок горчицы, воздушный шар, букет хризантем, кочан капусты – и подхожу к цветочным горшкам.
А Лев Александрович уже тут, окруженный своими гостями. Стоит, держа в руке клеенчатый саквояж, откуда торчат зеленые хвосты лука порея. И разглагольствует:
– А вы что думаете, господа? Только какая-нибудь бесполезная грандиозная затея и может вывести мир из экономического тупика. Европа должна или начать воевать, чтобы уничтожить безработицу, поднять промышленность, оживить пути сообщения, или же немедленно приступить к постройке пирамид, моста через Атлантический океан и вообще к какой-нибудь чепухе подобного рода. Вы разве не видите, в какую пропасть толкает человечество Бриан[244] со своей политикой мира? Вы разве не чувствуете, что не дай Бог, не будет войны, еще десять, двадцать лет – и люди сами на улицах начнут грызть друг другу глотки, чтобы разредить население? Эй, мсье! Конбьен кут се шу ла? Вень су? Донэ муа… Де пьес. Бон.[245] Ну, а кроме того, господа… Если взглянуть на положение в Америке…
Мне весьма по душе эти собрания на нашем базаре. Они освежают, углубляют, будят спящую мысль. Когда журфиксы отменены, так приятно хоть подобным образом собраться, обменяться мыслями, взглядами.
Но если кризис захлестнет нас еще больше, захлестнет так, что даже на базар мы перестанем ходить за отсутствием средств, тогда положение станет, пожалуй, в самом деле, печальным.
Не есть, то еще полбеды. Но где встречаться? Беседовать? Обсуждать мировые проблемы?
Грустно было бродить по выставке перед закрытием.
Хотя что она мне, и что я ей? А все-таки жаль. Столько труда, столько изобретательности, столько затрат… И вот, в ближайшие дни все, за редким исключением, будет безжалостно уничтожено.
В несметной толпе оба дня – в субботу и в воскресенье – чувствовалась нервная напряженность. Каждый знал, что в последний раз здесь, и по-своему старался использовать прощальный визит. Домовитые хозяйки жадно накидывались на дешевые коврики, китайские подносы, шелковые платки, платя за них вдвое больше, чем в универсальных магазинах Парижа. Любознательные мужчины беглым маршем обходили павильоны, которых не успели осмотреть за лето; запоздавшие провинциалы растерянно метались из стороны в сторону, отыскивая пресс-папье или пепельницу с надписью «экспозисьон колониаль»; дети в последний раз катались на верблюдах, чтоб сохранить в памяти незабываемое ощущение морской болезни… И почти все без исключения грызли какауэты[246], без стеснения разбрасывая шелуху вокруг себя, прямо на землю.
– Все равно! Не бывать больше здесь!
Грусть моя, однако, была не только отвлеченного происхождения. Глядя на все эти обреченные строения, милые домики, павильоны, храмы, залы, рестораны, театры, разбросанные среди прекрасного парка, я ясно почувствовал, как неорганизованна, в сущности, наша русская эмиграция.
Будь у нас общая спайка и общий высший хозяйственный орган, мы, безусловно могли бы поднять вопрос о том, чтобы выставочные здания не ломали, а отдали нам в аренду вместе с землей для устройства поселка.
