Но, вот что обидно. Учение о вертящихся столах уже разработано, всюду существуют специальные общества, съезды, а относительно других, таинственных предметов, как-то; стулья, дверные ручки, стаканы, тарелки, галстуки, шляпы – никакой мистической теории нет.
Хотя, чем стул хуже стола?
А дверная ручка бездушнее столовой ножки?
Я, например, глубоко верю, что у каждой вещи, не только созданной природой, но и искусственно, рукой человека, есть своя психология. Среди предметов домашнего обихода безусловно существуют субъекты добродушные, благожелательные, окруженные светлой аурой; существуют, наоборот, и вещи злобные, капризные, неврастеничные, так и норовящие в критическую минуту сделать вам гадость.
Предметы с доброй аурой, как мне пришлось наблюдать, обычно, имеют закругленную форму, небольшой рост и прочный добротный материал, Куда их не поставишь, везде они скромно стоят, не качаясь, не опрокидываясь, не стараясь задеть проходящих. Вещи же злобные, недоброжелательные, наоборот, почти всегда худы, высоки, имеют массу всевозможных придатков в виде ручек, кранов, ненужных украшений и во всей их фигуре заметно зловещее ожидание: не пройдет ли кто-нибудь достаточно близко, чтобы зацепить его за рукав или за плечо и с дикой радостью опрокинуться.
Несомненно, добрую ауру имеют некоторые предметы костюма, например, жилет. Я никогда не видел, чтобы жилет назло своему владельцу старался возможно скорее протереться. лопнуть по шву или изодраться о гвоздь. Хороши также свитеры, куртки-безрукавки и шапочки баскского образца, за которыми не приходится гоняться по ветру на улице.
Но, вот, возьмем галстуки или запонки. Кто из нас, мужчин, не знает, сколько низости, сколько ненависти к человеку и истерических капризов обнаруживают эти предметы?
Вы торопитесь на поезд. Запонка, которая только что мирно поблескивала на камине, исчезла. Минуту назад была. Вы видели своими глазами. А теперь нет. Где ее искать? В кофейнике? На диване? В чернильнице?
Найдя, в конце концов, эту истеричку, вы быстро втыкаете ее в рубаху, отыскиваете другую, принимаетесь завязывать галстук. И опять – борьба добра со злом. Ормузд и Ариман[240]. Озирис и Сет[241].
Сколько галстуков перевидел я в своей жизни. Сколько их, подлецов, завязывал. И скажу прямо: ни одному нельзя доверять. Или ни за что не хочет завязываться, как дикий козел, или, что еще хуже, сразу завяжется, а, через полчаса, вдруг, радостно съедет вниз или на бок, или узким концом вылезет из-под жилета и болтается снаружи аппендиксом. Каждый галстук всегда имеет свою болезненную индивидуальность. Или топорщится, или не те складки дает, или слишком широко располагается, или ложится чересчур узко, а когда вы его уже приучили и заставили, наконец, покорно лежать, он, пускается, наконец, на последнее средство: дает трещину на самом видном месте, сечется. И, выходя в отставку, удовлетворенно говорит, лежа в архивной коробке:
– Feci, quod potui[242].
В заключение, впрочем, надо сказать, что среди вещей, окружающих нас, есть не мало и таких, которые обладают промежуточным средним характером. Они не особенно злобны, но и не слишком добры: поступают такие вещи с вами различно, сообразно с настроением и с задачей момента. Чайная ложка, например, вполне приличный предмет, когда лежит на столе или на блюдце. Но положите ее в чашку, оставьте свободно торчать так несколько минут, и вы ясно заметите, как она постепенно поворачивается к вам, осторожно подбирается к рукаву, чтобы перевернуть чашку и вылить чай на пиджак. А дверь? Кто не знает, как благородна и чистосердечна она, когда плотно прикрыта, и как коварна, когда стоит ребром к вашему лбу, в особенности ночью, если электричество не горит.
Нет, безусловно, есть много на свете домашних вещей, мистикой которых давно следовало бы заняться мудрецам-магам. А, между тем, никто из них дальше спиритизма не идет, вертит столы и прислушивается только к тому, что скажет деревянная ножка.
Не обидно ли?
По роду своей скромной деятельности я редко пишу грустные вещи. И, все-таки, бывают моменты, когда жизнерадостность мне изменяет, сознание затуманивается и хочется стонать, и плакать, и роптать на судьбу.
В данном случае я имею в виду свое занятие огородничеством в окрестностях Парижа. Господи! Неужели другие огородники так же страдают, как я? И так же мучатся? И так же безнадежно бьются, будто Наутилус об лед?
Еще год, два такого мучения, и из меня выйдет, должно быть, чистой воды пессимист, которому будут вполне близки мрачные слова Годунова:
Впрочем, перейдем к фактам.
